Стеклянная республика полностью

– Вы знали, – поразилась Кара, почувствовав себя нездоровой и тяжелой, словно проглотила жидкий свинец, и он осел у нее в животе. – Все это время вы знали, кто я.

– Конечно, знала. – Казалось, сенатор поразилась Кариному удивлению. – Я понятия не имела, как это тебе удалось, но знала… конечно, знала. Кем еще ты могла быть? Я горевала, когда похитили твою зеркальную сестру. Я сделала для нее все, что могла.

Кара подумала о разнице между Парвой из кенсингтонской школы, живущей с набором фальшивых воспоминаний, и мальчиком, закатанным в брезент.

– Так вот что значит «заручиться вашей поддержкой»! – огрызнулась девушка, но Кейс, похоже, не уловила сарказма.

– Я знала, кто ты, едва ты ступила в мой сад, – сказала она. – Но твое лицо казалось столь же совершенным, как и ее, и я подумала, – да и как было не подумать? – что Зеркало вернуло мне ее. Ты казалась довольной, играя роль своей сестры, и я была довольна, позволяя тебе это. У нас появился шанс… сделать это правдой. – Кейс облизала губы. – Конечно, она тебя хотела. Ей было очень любопытно узнать, как ты умудрилась сюда попасть. Но я заключила сделку: я… я торговалась с нею. Я сказала ей, что, если она даст мне немного времени, я смогу без насилия вытянуть из тебя эту тайну, – в ее словах слышалась нешуточная гордость. – Все было под контролем.

– Контроль.

Кара замерла. Голос – нечеловеческий – раздался из темноты перед ними.

Он состоял из обрывков шума машин, плеска воды, журчания стоков, отдаленной музыки, приносимых волнами, что заполнили невидимый простор зала и отдавались эхом глубоко в ее голове, ближе и задушевнее, чем звуки, слагающие его. Кара лишь раз в жизни слышала такой голос.

Ее губы беззвучно произнесли: «Я буду».

На полу хрустнуло стекло. Зеленые огни зашевелились и приблизились, расположенные так, как могли бы находиться глаза.

– Контроль, – проговорил городской голос. – Таков был уговор, Маргарет.

Глаза-огоньки приблизились, открывая все лицо.

Женщина оказалась старухой с растрескавшейся кожей, складывающейся из переплетенной брусчатки. Складки вокруг ее рта состояли из рядов террасных домов. Дорожная разметка подчеркивала глаза и скулы, словно макияж. Радужки светились люминесцентными зелеными огнями фар. Юбки терялись во тьме, но шуршали, словно устье Темзы в прилив. А потом, спустя долю секунды после того, как увидела, Кара ее почувствовала.

Она резко вдохнула, когда это лицо метнулось наружу, чтобы поглотить ее. Масштаб и расстояние растворились: дороги, что покрывали морщинами замысловатое лицо женщины, оказались достаточно длинными, чтобы пройти ими; крыши – достаточно широкими и прочными, чтобы укрыть ее. Кара погрузилась в это присутствие и окружилась им: ощущением места, такого первоначального и чистого, словно влюбленность. Она стояла в городском лабиринте старушечьего лица, чувствуя тепло фонаря на щеках…

…а потом все закончилось, и она снова оказалась перед дряхлой женщиной с растрескавшейся кожей, в комнате, полной смерти и стекла.

Мать Улиц улыбнулась неровными рядами церковных шпилей.

– Если не можешь контролировать ее, – голос раздавался, хотя губы не двигались, – значит, не можешь и удержать.

Кейс не смотрела на старуху, протягивая бутылку с дистиллированной памятью. Мать Улиц жадно схватила ее, и Кару передернуло от вида ее пальцев: внутри них проступали скелетные очертания кранов.

Богиня города хлебнула серебристой жидкости из бутылки и, осушив ее, ненадолго блаженно закрыла глаза. Кейс с Карой погрузились во тьму, рассеявшуюся, когда в окнах на лице города зажглись огни.

– Пожалуйста, – Кара узнала выражение Кейс, когда та заговорила с Богиней: тот же самый взгляд, что она видела в зеркале каждый день, закрашивая шрамы: взгляд человека, привязанного к тому, что он ненавидит. Город Кейс состоял из бетона, стекла и кирпича – все, что она любила, лежало в ладони этой кранокостной руки, – и Мать Улиц могла повернуть это против нее одной лишь мыслью.

– Пожалуйста! – взмолилась Кейс. – Еще немного времени.

– Время, – эхом повторила Мать Улиц, обратив зеленую волну взгляда на Кару. – Я помню. В потопе и неразберихе новых воспоминаний, я помню. Помню, что верила в тебя, когда меня забрали. Когда серые люди тащили меня сквозь пол, и в рот набилась земля, а я почему-то все еще дышала. Когда я была так напугана и верила: ты придешь за мной.

Голос изменился, стал знакомым; не тоном, но ритмом и интонацией. Кара напряглась, превозмогая тошноту, поняв, что Богиня говорила воспоминаниями Парвы.