Всю дорогу наверх через мрак лифтовой шахты к тусклому свету холла, а потом снова в зеркальное уединение основных лифтов, Кара не проронила ни слова. Девушка обхватила себя руками, словно они оставались единственным, что не давало ей рассыпаться. Какая-то ее часть не чувствовала, что они покинули этот кошмарный зал, все еще находясь глубоко под землей, в том остановившемся мгновении, когда Мать Улиц лишила ее единственной возможности попасть домой.
Кейс стояла чуть позади Кары, пистолет Корбина лениво лежал у нее в руке, словно для члена Серебряного Сената ходить вооруженной – самое обычное дело в мире. Возможно, как раз из-за ее беззаботности никто не бросил ей вызов. Кара лишь смутно отметила, как быстро сломленный невольник из подвала скрылся под отполированной поверхностью главного бюрократа зазеркалья.
Наконец, когда они подошли к двери ее квартиры, Кара повернулась к своей похитительнице.
– Все те люди, – тихо проговорила она, – разве они ничего для вас не значат? Вы никогда не
Кейс мрачно ей улыбнулась:
– О, я говорила «нет». Один раз.
Кара открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но потом снова его закрыла. Она знала, что произошло, видела боль в глазах пожилой женщины. Кейс наказали.
Парву – единственную зеркалократку среди бессчетного множества похищенных Матерью Улиц полулицых, ее сестру, Лицо Стеклянной Лотереи – забрали, чтобы научить Маргарет Кейс послушанию.
Единственную зеркалократку… Кара вдруг поняла, что в этом нет никакого
Потрясение обрушилось на Парву ударом ледяного молота: она поняла, какую сделку выторговала Кейс у Матери Улиц: отсутствие жертв среди зеркалократии. Кейс продала двойную порцию горожан хищной Богине ради сохранения горстки тех, кто был ей небезразличен.
Сенатор оглядела ее, но, если и поняла, о чем думает Кара, то виду не подала.
– Поспи, – сказала она. – В шесть тебе нужно быть в гримерной. Прогон камер – в восемь, и я не хочу, чтобы ты выглядела измученной.
Карины пальцы согнулись, точно когти. В ее сердце клокотала незнаемая доселе ярость:
– Я не буду выступать для вас, сенатор. Ваша госпожа… – Кара заметила, как Кейс слегка поморщилась, услышав это слово, но была слишком зла, чтобы насладиться ее неловкостью, –
– Она была… – начала Кейс.
– ОНА БЫЛА МОЕЙ СЕСТРОЙ! – заорала Кара.
Кейс даже не дрогнула, словно терпеливо дожидаясь, пока голос девушки отзвенит в ушах, а потом проговорила с холодной неприязнью:
– Полагаю, ты ошибаешься. Думаю, ты предстанешь перед камерами, Парва. Существуют методы убеждения, не портящие внешнего вида.
Секунду Кара не понимала, о чем она говорит. Потом почти рассмеялась:
– Пытки? – она указала на собственное лицо. – Знаете, откуда они?
– Слышала сказочку про колючую проволоку, если ты об этом. От твоей… сестры.
– Вы все еще считаете, что это сказочка? – прошипела Кара. –
Взгляд Кейс непонимающе забегал по лицу девушки. Кара просто смотрела в ответ, удивляясь, как женщине удалось запечатать секретный позор в подвале от остальных своих мыслей. Не отрывая взгляда от бледных глаз Кейс, Кара увидела мгновение, когда эта печать надломилась.
– Хочешь сказать, все так и было?..
– До последнего слова, – ответила Кара. Она встала прямее, выпятив грудь, голос ее сочился презрением. Противостоять этой женщине стало для нее такой же потребностью, как дышать. – Так чем
Мгновение Кейс выглядела потрясенной, затем ее черты заволокла невозмутимость, гладкая, словно густое масло.
– Что-нибудь придумаю, – ответила она. Бросив Каре ее пустую сумку, сенатор распахнула дверь. – Хороших снов, графиня.
Услышав, как в двери повернулся ключ, Кара тяжело припала к двери и принялась царапать ее, словно могла выбраться наружу. Занозы от расщепленного дерева застряли под ногтями, кровь размазалась по волокнам.
Дрожа, девушка развернулась, пересекла комнату тремя быстрыми шагами и всем телом бросилась на окно… но армированное стекло, выдерживающее куски падающих кирпичей, даже не выгнулось, сколько бы Кара ни бросалась на него снова и снова, бездумно, словно насекомое.
Девушка не останавливалась, пока ноги ее не подкосились, и она не рухнула на колени. Отчаянно прикрыв рукой глаза, она уставилась на стекло: в отраженном городе стоял ясный, холодный день, и Парва, мутная, словно призрак, смотрела на Кару с его поверхности.
