Близился полдень, и зубчатая тень дворца падала на близлежащие кварталы, словно коготь. По случаю большого события охрану, очевидно, усилили: полдюжины стражников в тяжелых доспехах, сбившись в кучу, стояли у входа, барабаня пальцами по пулеметам. Конные Рыцари рассекали на закутанных в черную ткань лошадях вверх и вниз по улице. Пара огромных плазменных экранов крепилась к металлическим рамкам перед дворцом, излучая улыбку Кариной зеркальной сестры на маленькую площадь, раскинувшуюся под ними.
– Так, графиня, – Корбин смотрел на нее. – Вы войдете потихоньку или нам разыграть какой-нибудь несчастный случай? – Казалось, его немного подташнивает, словно человека, угрожающего собственной дочери, но одновременно он выглядел достаточно напуганным, чтобы воплотить свои угрозы в жизнь.
Кара не ответила. Осознавать, что рядом сидит Эспель, а на бедрах пленителей покоятся кобуры с оружием, оказалось страшно.
Дверь открылась, и Кара медленно вышла.
– Графиня! Добро пожаловать!
– Графиня Хан, всегда рады.
Они бросили слегка недоуменные взгляды на ее наряд, но замешательство никак не повлияло на нетерпеливые улыбки. Кара осторожно ответила на них, прислушиваясь к шагам идущего за нею Корбина. По тени капитана девушка видела, что его рука небрежно лежит на поясе с правой стороны. Уставившись в отполированный пол, Кара наблюдала, как ее отражение дошло до последнего правого лифта. Двери с шипением разъехались, Кара шагнула внутрь, и на этот раз капитан Корбин вошел с нею. Когда за ними последовала Эспель, затянутая в черную броню рука преградила блондинке дорогу.
– Только графиня, – отрезал Корбин.
Кара видела, как напряглись мышцы на лице Эспель. Она очень, очень испугалась, и Кара была уверена, что не за себя. Кара потянулась мимо Рыцаря и положила руку Эспель на грудь, прямо туда, где кожаная с оловом куртка оказалась расстегнута. Жар ее кожи сквозь хлопок пронизывал до пяток.
Глядя верхолазке прямо в глаза, Кара пообещала:
– Я найду тебя в конце дня.
Двери лифта медленно закрылись, затмевая девушку, верящую в нее.
Рыцарь проговорил в свою рацию:
– Это Корбин. Мы в лифте.
–
За безупречными стальными стенами шумно ожил механизм. Раздался лязг, словно под полом что-то захлопнулось, и шипение, когда высвободились гидравлические зажимы. Карин желудок дернулся вверх.
Лифт шел вниз, и очень быстро… но двигался только пол. Кабина лифта уменьшалась над ними, сиротливо вися на своем коротком тросе.
«Лифт не приспособлен спускаться так низко, – подумала Кара. – Это эвакуатор».
Свет, льющийся из кабины, быстро тускнел, но она по-прежнему различала стальные опоры шахты, вгрызающиеся в бетон фундамента Осколка. Стены оказались настолько гладкими, что казалось, словно они вовсе не двигаются, но Кара держала руки плотно прижатыми к бокам. Судя по пульсации в животе, они падали так быстро, что проносящийся мимо бетон стер бы ей пальцы в кровь, вздумай она к нему прикоснуться. Ни девушка, ни Корбин не проронили ни слова.
Свет кончился задолго до того, как они опустились на дно. Фундамент казался невероятно глубоким и холодным, словно древняя гробница, ушедшая в породу под лондонской глиной. Казалось, вес города навис над Карой всей своей чудовищной мощью. К тому времени, как лифт стал притормаживать, девушке отчаянно не хватало света, и она едва сдерживала па-нику.
Наконец, платформа замедлилась и остановилась. В темноту перед ними уходил неровный туннель. Скудное освещение проникало через трещины вокруг закрытой двери в его дальнем конце.
– Мне же не придется вам угрожать? – взмолился Корбин.
«Она должна предстать перед моей госпожой».
Подталкиваемая любопытством даже больше, нежели страхом, Кара двинулась вперед. Чтобы отвлечься от конвоира и оружия позади нее, девушка сосредоточилась на стенах туннеля. Они казались рябящими, почти живыми на вид, и, вздрогнув, Кара поняла, что неровности на их поверхности были тысячами перекрывающихся отпечатков ладоней: шахту каким-то образом
Только поняв, что паузы совпадают с частотой ее собственного рваного дыхания, девушка догадалась, что именно слышит: голоса. Десятки плачущих голосов.
Кару захлестнули воспоминания.
Она замедлилась, придавленная страшным бременем памяти. Каждый шаг все глубже затягивал в прошлое.
«Она должна предстать перед моей госпожой».
