Утро было ясное, и платформа на вокзале Паддингтон сверкала; сверкало стекло, сверкала сталь – и солнечный свет казался цветом успеха. Олуэн раздумывала, которую из нескольких однотипных кофеен предпочесть, и купила лонг блэк у выбранного наугад победителя. Потом направилась к огромному табло отправлений и нашла, с какой платформы отправляется поезд на Суонси[94]. Кофе был хорош, она не ошиблась с выбором. Сфокусировала внимание на кофе, на людях, добирающихся на работу поездом, на объявлениях, звучащих из громкоговорителей: хотелось, чтобы в голове не осталось ни одной мысли. Смотрела, как поезда по мере отправления исчезают с верхней строчки табло и ее поезд продвигается все выше. Подумала, что надо бы, пожалуй, уже пойти на платформу, но мысль не претворилась в движение. Забавно: было ощущение, будто она существует отдельно от собственного тела. Ощущение, будто ее вообще больше нет. В руке вспыхнул экран телефона. Звонил Джеймс.
На этот раз – внутренняя съемка. Гет лежит, опершись на локти, на провалившейся части пола в гостиной. Вечер. Фоном тихо играет музыка.
– Ты знал, что я тебя видела? Когда ты приходил – я тогда еще только-только приехала?
Он удивлен.
– Это было не когда ты только приехала. Ты приехала еще до этого – в прошлом октябре.
– Ну хорошо, когда я основательно сюда заселилась. В начале лета.
– Ну… Я, типа, не очень-то скрывался, а?
– То есть тебе было не важно, замечу я тебя или нет?
Молчание.
– Если бы это был не ты, это было бы охренительно жутко.
– Я скучал по этому месту, – вдруг говорит он. Конец фразы проглатывает.
Она какое-то время молчит.
– Почему ты для начала не позвонил? Ведь наверняка было не так уж сложно выяснить, как со мной связаться?
Он смотрит в камеру.
– Чтобы что? Спросить у тебя разрешения?
– Я не это имею в виду.
Он прищуривается.
– Мне казалось, это нормально – приезжать сюда. Я всегда сюда приезжал.
Она говорит:
– Что до меня, то этот дом всегда был и есть твой.
Через несколько секунд он встает.
– Ладно, выключай уже камеру. У меня такое чувство, будто ты воруешь мою душу. – Он натужно улыбается. – Ну давай, выключай.
Опять наружная съемка. Ранний вечер. Он проходит перед ней, сворачивает за дом.
– И вот тут, – машет рукой вправо, – вот этот участок я бы весь очистил, вырубил бы эти деревья, чтобы построить тут сарайчик. Мне ведь надо где-то хранить инструменты, правильно?
– Да что ты говоришь?!
Улыбается.
– Ага.
– И когда же ты планируешь все это сделать?
– Ну, как только ты возьмешься за ум и пригласишь меня сюда переселиться.
Она ничего не говорит, и выражение его лица медленно, в полной тишине, меняется. Он идет к ней. Видоискатель камеры рушится на пол.
– Мне очень жаль, что все так сложилось, – произносит ее голос.
Голос Гета звучит глухо, он зарылся лицом в ее волосы; этого не видно на экране, но он обнимает ее. Через секунду она вспомнит, что камера по-прежнему снимает, и нажмет на «Стоп».
– Я знаю, – успеет отозваться он. – Мне тоже.
Всего несколько дней миновало после самого короткого дня в году, и стоит основательный молочно-белый холод, как перламутровая поверхность жемчужины. Холод расписывает под мрамор и лунный свет, и марево звезд, и луч фонарика, и каждое плотное облачко воздуха, который он выдыхает, шагая по дороге. Это особый холод – прозрачный и синий. Третий час ночи, и до рассвета еще далеко. Ночь «черная, как Библия», написал бы Дилан Томас[95]. Он дважды оступается – но это просто потому, что нервничает. Земля под ботинками твердая, студеная, в трещинах. Он не удивляется, когда в конце подъездной дороги видит знак
Как-то ночью, когда мысли не давали покоя, он погуглил ее, и в одном газетном интервью, где она говорила про фильм, она сказала так: «Когда мы осознали, что окончательно перебраться в Северный Уэльс для нас нереально, то поняли, что придется продавать. Ведь если бы этот дом был для нас просто загородной виллой, мы сами стали бы частью проблемы».
«Частью проблемы, мать твою», – подумал он.
И вот из темноты возникает дом – глыба льда, под которой раскинулось озеро с водой цвета черного агата. Его немного мутит, он слишком отчетливо осознает контуры собственного тела, чувствует каждый свой палец, понимает, до чего морозен воздух. Живо представляет себе текстуру паркета и то, как серый зимний восход просачивается в дом сквозь стекло – медленнее и не так напористо, как летом, когда он был здесь в последний раз. Он сглатывает. В то время года у леса был особый аромат – сладкий, зеленый, земляной. В декабре асептический холод стерилизует запах воздуха. Зима создает вакуум. Стоит абсолютная тишина.
Подойдя к озеру, он осознает, что глаза слезятся, и говорит себе, что это от мороза.
Стоя на причале, откручивает с канистры пластиковую пробку. Чиркает спичкой и трясет ею, чтобы погасить. Чиркает еще одной. Чувствует, как переносицы касается что-то холодное и влажное. По прогнозу обещали снег.
