Одноэтажный бунгало на две семьи стоит в ряду четырех таких же в конце Форт-ир-Орсав, или улицы Вокзальной, которую назвали так потому, что, когда через городок еще проходила железная дорога, приземистые викторианские дома ленточной застройки, предназначенные для строителей, выходили окнами на эту самую железную дорогу. Домики-бунгало добавили уже потом. Сначала это было муниципальное жилье. Его построили вскоре после того, как в начале шестидесятых железнодорожную ветку закрыли. Там, где раньше пролегали рельсы, теперь петляет узкая невзрачная тропинка. Муниципалитет пытался ее облагородить – засыпал гравием, воткнул пару скамеек. Разбили тут клумбы в деревянных ящиках – с жеманными первоцветами и нарциссами. А теперь гравий усыпан старыми банками из-под Carlsberg, пустыми сигаретными пачками, обертками от Dairy Milk, нет-нет да и встретится использованный презерватив. Когда Гет еще учился в школе, Кей Горсав, местный парк, был точь-в-точь как та девчонка, что потеряла девственность с мужчиной намного старше себя, затащившим ее в кусты, да к тому же чем-то от него заразилась. На подходе к дому Гет испытывает чувство унылой безнадеги, которое возникает у него всякий раз, когда он здесь оказывается. Во что превратился дом… Прихожая больше напоминает отхожее место. Парни, живущие во второй половине, производят тухлый запах на грани неприличия, и, когда входишь в дом, кажется, будто их затхлый воздух просачивается сквозь сырые и тонкие, чуть ли не бумажные, стены. Занавески задернуты, и Гет уже делает шаг, чтобы их раздвинуть, но тут звонят на городской. Резкий, какой-то нездешний звук телефона наполняет всю темную комнату и воспринимается как угроза. Есть в этом что-то театральное, что-то предопределенное – когда телефон начинает звонить, едва входишь в комнату. Гет пропускает несколько телефонных сигналов и пристально смотрит на аппарат, будто тот может внезапно самовоспламениться. Он игнорирует звонок – и тянется едва уловимое тревожное чувство, будто за ним следят. Наконец, хватает трубку.
– Алло, – произносит он сипло.
– Здравствуйте, – отзывается мягкий женский голос на другом конце провода – безупречный, профессиональный, телефонный. – Я говорю с мистером Томасом? Гетином Томасом?
Он теребит шов на занавесках.
– Да.
– Мистер Томас. Прекрасно. Замечательно, – говорит она с облегчением, как будто целый день только о том и мечтала, как бы поскорее с ним поговорить. – Это Стефани Лерэй. Из «Далтон Эстейт». По поводу Ти Гвидра.
«Ти Гвидр» она произносит неуверенно и с неуклюжим английским произношением: «Тхии Гуиддр». Гет чувствует, как в голове начинает гудеть.
– Слушаю вас.
– Так вот. У нас есть восхитительные новости относительно данного объекта. Как вы знаете, семейство распоряжается Ти Гвидром уже довольно давно, а Обри Далтон, к несчастью, в прошлом декабре скончался.
Обри Далтону было за девяносто. Начиная с семидесятых годов этот объект был не основным его домом, а вторым (или, если точнее, пятым или шестым). У Гета не возникло внутреннего порыва передать близким искренние слова соболезнования.
– Так вот, с момента его кончины прошло шесть месяцев, и дети мистера Далтона пришли к соглашению, что наилучшим решением будет дом продать.
Гет понимает, что где-то там, в лондонском офисном пространстве, Стефани Лерэй продолжает говорить и что благодаря магии телефонных линий и сотням миль проводов и кабелей ее милый и исполненный энтузиазма голос льется из пластмассовой трубки в его убогое крошечное бунгало на Форт-ир-Орсав. Он вроде бы даже слышит собственное хриплое подобие «спасибо», но на самом деле больше не в силах разобрать ни слова из того, что говорит она или он сам. Он отдается на волю автоматического мышечного импульса и позволяет коленям подогнуться. Слова раздуваются в мутные, не поддающиеся расшифровке звуки. Повесив трубку, Гет идет в ванную, и там его рвет.
Где-то в коробке на чердаке у Марго Йейтс или в убогой симфонии грязной пластмассы, противостоящей гниению на свалке, есть видео, на котором Гетин сидит на берегу озера рядом с Ти Гвидром. Он молод – девятнадцать или, может, двадцать. Поздняя весна, закат, и на горизонте за темной грядой деревьев просачивается белое свечение низкого солнца. Снимает Олуэн. Родители купили ей на день рождения видеокамеру Hi8. Идет 1999-й, и многие боятся, что меньше чем через год сбой в работе компьютерных часов приведет к уничтожению человечества. Гетин смотрит в камеру, прищуривается. Ее бесплотный голос говорит ему: мне здесь нравится. Он отвечает: отлично. Это место – наше.
