Сосед попытался улыбнуться ей, но безуспешно. Глаза блуждали. Он избегал ее взгляда. Что-то явно было не так; Айман досадовала, что одна в квартире.
– Что вы хотели? – спросила она, подавив порыв захлопнуть и запереть дверь.
– Думаю, вам надо спуститься во двор. – Молодой человек дернулся, как от холода. – Там ваш кот.
Айман поискала фонарик и плащ, нашла тонкий дождевик с капюшоном, протянула ему:
– Вот, наденьте. Простите, не знаю, как вас зовут.
– Симон.
– А меня – Айман.
Он кивнул, и она заперла входную дверь.
– По-моему, он ранен, – сказал Симон, когда они спускались по лестнице.
– Ранен?
– Да, вы увидите… Темно, я не очень разглядел, но, кажется, он хромал. Убежал в кусты за лесенкой, где дети лазают.
Айман открыла дверь во внутренний двор, включила фонарик, и они двинулись к игровой площадке. Айман посветила на траву.
Они остановились у кустов, и Айман присела на корточки.
– Кис-кис, – ласково позвала она.
Вдруг послышалось шипение, сопровождаемое шорохом сухих листьев и веток.
– Кис-кис, – повторила она. – Ты, наверное, оголодал, бедняжка.
И тогда он вышел. Пропрыгал на трех лапах.
Сначала Айман не поняла, что с ним, но когда кот подошел к ней с опущенной головой, она увидела, почему он хромает, и отложила фонарик, чтобы помочь ему.
Правая передняя лапа была засунута под ошейник. Бегемот шипел, прижав уши.
На месте правого глаза была дыра. Застывшая кровь и черная липкая шерсть.
Он целеустремленно пил большими глотками. Сегодня вечером можно допиться до чего угодно – все равно ночью машину в Энгельхольм поведет Эйстейн.
Симон сидел в гостиной на диване с пакетом красного вина в руках и вкусом дегтя во рту. Начинало сказываться отсутствие героина. Озноб и потливость одновременно, словно пожар в глыбе льда. Скоро опять придется изворачиваться, Эйстейн не любит быть мальчиком на побегушках. Раб здесь Симон, он должен быть достойным своего господина и заслужить каждый миллиграмм своего паллиативного лечения.
Сначала найти Эйстейна, потом – дозу, а потом они выдвинутся в «Третий путь».
Героин в сочетании с алкоголем реально переворачивает мозги вверх дном. Ни времени, ни пространства не найдешь. Но он привык воссоздавать опьянение именно такого типа.
Он тогда встретился с Эйстейном и упился до чёртиков, а потом мыл окно под проливным дождем.
Потом он слушал Голода и читал Алистера Кроули во внутреннем дворе. О философии, о Святой Воле. О том, чтобы быть как река, которая стремится к морю. О том, чтобы не сопротивляться природе.
Сортир между Слюссенплан и Катаринавэген, кажется, был чем-то бóльшим, чем просто сортиром. Общественные туалеты – пристанища всякого рванья. Ванье нравились грязь и запахи.
Она заперлась и начала раздеваться. Мутное отражение в покрытом пятнами и трещинами зеркале. Ванья была пьяна. Полбутылки адской смеси из домашнего бара. По полсотни миллиграммов из каждой бутылки со спиртным, принадлежавших Полу; на этот раз коктейль отдавал бензином и фруктовым сиропом – может, потому, что она разбодяжила смесь красным вином из пакета. Отличное изобретение для тех, кто хочет воровать незаметно.
Ванья соврала насчет того, где будет находиться сегодня вечером, как соврала насчет приятеля в Энгельхольме – для того, чтобы иметь возможность улизнуть завтра. Родители были уверены, что сейчас она на репетиции в «Лилии», работает с друзьями над музыкальным проектом.
Вообще ей не стоило бы пить. Эдит с Полом могут запросто вышвырнуть ее на улицу. Как это сделали ее настоящие родители.
Эдит и Пол ничего не понимают. Единственный человек, который понимает хоть что-нибудь, – это Айман.
Ванья вспомнила написанное сегодня вечером. Три страницы о Голоде; кое-какие формулировки она помнила дословно.
Ванья достала косметичку. То, что сейчас вырастет в зеркале, Эдит с Полом не должны видеть никогда. Ее истинное «я».
Сначала – белую краску на лицо, шею и руки. Потом черная губная помада и черный карандаш, который она размазала вокруг глаз. Надела колготки и короткое черное платье. Сверху – тесную кожаную куртку, купленную на собственные деньги.
Полностью войдя в роль, она достала бумажник и нашла фотографию. Она тогда наклеила ее на картон и положила в специальное отделение, чтобы не повредить. Посмотрела на саму себя – но так и не смогла поверить, что это она.
Девочка на персидском ковре выглядела почти радостной.
Ванья сунула карточку назад в бумажник и из другого отделения вынула бритву.
Положила холодную острую сталь под язык и закрыла рот.
