Мне становится дурно, берег как будто вытягивается в бесконечность.
Я приваливаюсь спиной к бункеру и пережидаю приступ. С бульканьем, похожим на полузадушенное дыхание, волны накатывают на песок.
Море – как вся моя жизнь. Океан текучего серого металла.
Мертворожденная жизнь.
Кажется, я слышу собачий лай, но не могу определить, близко он или далеко.
Я словно съеживаюсь, в то время как остальной мир разрастается до бесконечности. Я чертовски маленький и одинокий.
Сделай это сейчас, думаю я. Сделай.
Я достаю из сумки револьвер, снимаю с предохранителя. Поднимаю руку, направляю дуло в висок. Так просто.
Всего одно короткое движение указательным пальцем – и шум в голове исчезнет.
Движение, которым является моя жизнь, прекратится, а земля продолжит вращаться, словно ничего не случилось. Всего через несколько часов ветер занесет отпечатки моих ног песком.
Но я не стреляю.
Не сейчас.
Внезапно до меня доносятся быстрые шаги, чьи-то штаны шуршат по траве и ботинки – по ракушкам.
Лает собака. Тень светит бледным светом.
Я чувствую влажный запах майоровой собаки и мягкую, теплую руку старика на запястье.
Указательный палец на курке, и я стреляю прямо в тень.
Лает собака; из-за пелены слез трудно разглядеть что-либо, но я понимаю, что тело лежит на земле рядом со мной.
Я поднимаюсь и стреляю в неподвижный ком еще четыре раза.
Четыре громких хлопка – как четыре коротких стука в дверь, ведущую к несчастью.
Эйстейн потом говорил, что он чуть не истек кровью. Но Симон знал, что делает, и сильно сомневался в словах Эйстейна.
Ту симпатичную девушку с повязкой звали Ванья; в туалете она заклеила Симону рану пластырем. Они немного пообжимались, а потом смылись, прихватив с собой пару бутылок вина.
Симон не мог понять, есть ли Ванье хотя бы шестнадцать. Но пила она, как алкоголик со стажем, а ее слова были словами человека, прожившего долгую жизнь.
Ванья достала свой телефон и поставила музыку.
Симон тут же узнал песню и обрадовался, что им нравится одно и то же.
Он взглянул на серое, как металл, море, лег на бок и посмотрел ей в глаза. Ничего не сказал – пусть музыка говорит.
Ванья наклонилась и поцеловала его.
– Следующая строчка – для тебя, – сказала она и стала подпевать: –
Именно так, подумал Симон; ему не хотелось возвращаться в Стокгольм, где все такое темное, депрессивное. Жизнь может быть чем-то гораздо бóльшим. Она может быть и вот такой – лежать на песке рядом с симпатичной девушкой.
Они говорили не больше часа, но Симон успел рассказать, что у него есть сестра, он ненавидит своих родителей, и прежде всего – отца и подумывает перебраться в Норрланд. У него там родня, и переезд мог бы оказаться шансом начать все сначала. Сделать новый выбор.
– Ты правда хочешь умереть? – спросила Ванья, ложась на него. – Я хотела умереть вчера, и позавчера, и вообще сколько себя помню. А сейчас – не хочу. – Она принялась неловко расстегивать его ремень.
– Да, хочу, – ответил Симон, позволяя ей продолжать неловкие попытки. – Голод – это про то, чтобы умереть.
Музыка из телефона заполняла пространство между их лицами.
Ванья сказала, что верит ему, потому что тоже была на концерте. Кое-кого из публики тошнило, но сама она стояла, как парализованная. Если смысл был «умереть», то Голод сумел его донести.
Симон спросил, что Ванья
– По-моему, так напыщенно! Много насилия, все слишком напоказ. На самом деле – совершенно бессмысленный концерт.
Ванья усмехнулась, и он почувствовал, что она ему нравится.
– Хочешь сказать, что Голод – это абсолютная аморальщина? – Он хохотнул, когда Ванья погладила его живот под свитером.
– Голод – это абсолютная пустота, – с уверенностью сказала она, и Симон почувствовал, что у него начинается эрекция.
Впервые в жизни Симон переживал это чувство – что есть на свете человек, который его понимает.
Он чувствовал, что любит ее, и, что бы ни говорил Эйстейн, эта девочка более настоящая, чем Голод когда-нибудь будет.
Симон слушал музыку, нежился в голосе Ваньи и под ее руками и наслаждался минутой.
– Раньше человек, убедивший другого совершить самоубийство, считался убийцей, – сказала Ванья, и ее руки скользнули вниз.
