И уж определенно он не мог сказать, что это дело Хольгера. Хуртиг подозревал, что девочка не знает, кто ее биологический отец.
– Я слышала, вы выспрашивали насчет Голода, – сказала Ванья, когда Хуртиг не смог объясниться. – Зачем? Что вам от него надо?
Ответить на этот вопрос было проще. Хуртигу проще было не давать объяснений, связанных с изощренной моральной дилеммой.
– Потому что я или мы – полицейские хотим добраться до того, кто под именем Голода распространяет кассеты. Ты сказала, что это
– Да. Он единственный понимает, каково мне, и я люблю его за это. Почему вы хотите до него добраться? Он просто создает прекрасную музыку, и все.
Исполняющий обязанности комиссара полиции Йенс Хуртиг рассказал все, что ему известно о Голоде и кассетах.
И словно чтобы загладить вину оттого, что не вмешался, увидев, как Ванья ранит себя, Хуртиг изложил ей все подробности.
Наплевал на служебную тайну и параграфы. Он хотел, чтобы девочка, которая режет себя, поняла, что может случиться, если она продолжит в том же духе.
Что она может кончить, как Мария. Или как тот мальчик из Кунгсгордена. Что она следом за теми братьями-близнецами отравит себя газом. Что ее жизнь может оказаться такой же короткой, как у девочек из Вермлада и Моргунговы.
Короче мгновения эволюционного ока, и погаснет она в мгновение ока, в недоброе мгновение.
Он смотрел на Ванью, сидевшую перед ним с расплывшейся под глазами тушью.
На девочку с исполосованной грудью.
На дочь с влажными волосами.
И в первый раз за свою сорокавосьмилетнюю жизнь он рассказал о сестре.
Рассказал о Лине.
Йенс сидит на пне в лесу недалеко от дома в Квиккъёкке.
Полчаса назад он впервые увидел отца плачущим. Молчаливый лесоруб, который вырос на берегу озера Миртекъяуре, плакал в уверенности, что его никто не видит. Одна комната и кухня, которые делили пятеро братьев и сестер, – слишком малое пространство, чтобы распускать нюни.
Семь проклятых дней с тех пор, как не стало Лины, отец, словно окаменев, просидел у кухонного стола и не пошевелил пальцем, пока мать разрывалась со страховками и похоронным бюро. Но сегодня он посадил вишневое деревце в память о своей умершей дочери, трудился без устали несколько часов, копая яму в земле, из которой никогда не уходит мерзлота, и сажая дерево, которое тоже умрет в холодной каменистой почве; а когда закончил, то спрятался за ним.
Оперся подбородком о черенок лопаты и заплакал, как ребенок, за холодными ветками.
Йенс Хуртиг сидит на пне, ощущая себя последним человеком на земле.
Он видит девочку в корыте на солнечной кухне.
Он видит девочку, потерявшую свой первый молочный зуб. Она кладет его, замотанный в клочок ваты, в берестяную коробочку, которую он смастерил для нее на уроке труда.
Он видит девочку, которая рисует смешных зверей. У Лининой лошади две ноги, лошадь говорит «гав!».
Он видит девочку, которая учится рисовать, очень прилежно, но устает и начинает играть на кларнете, хотя на самом деле хотела – на саксофоне.
Он видит девочку, которая раздражает его. Ей нельзя входить в его комнату и играть с его вещами. От нее он запирает дверь.
Он видит девочку, которая растет, пока сам он живет в другом месте другой жизнью. Они встречаются только на Рождество, и он воспринимает как данность, что она оказывается там каждый год, на год старше, и ей есть, что рассказать нового.
Она ходит в выпускной класс. Ее первого парня зовут Магнус, он застенчив и играет в хоккей в Кируне.
Она в гимназии. Хочет быть психологом, расстается с Магнусом. Нового парня зовут Филип, на одной ноге у него шесть пальцев.
Она ходит в университет, но на самом деле хочет чего-то другого. Может, петь или танцевать, но она не уверена в своих мечтах и продолжает посещать университет в Умео.
Он начинает свою полицейскую практику, она присылает ему коллажи.
Она не знает, зачем она вырезает и приклеивает разные фигурки – знает только, что ей хорошо от этого. Картинки напоминают ему странные комиксы Яна Стенмарка.
Он видит разочаровавшуюся, бывшую мечтательницу, которая больше не посылает ему картинок; и вот последний кадр.
На фотографии – Лина лучится радостью; наверху она приклеила «пузырь», вырезанный из старой вечерней газеты. В нем написано: ««Афтонбладет» врезалась в «Экспрессен»».
Если это не смешно, то что тогда смешно?
Когда мечты умирают – умирает человек.
Йенс Хуртиг сидит на пне в Квиккъёкке и думает: почему, черт возьми, он живет, когда она – нет?
Карл фон Линней знал: цветы раскрывают свои чашечки в разное время суток, и по ним можно сверять часы. Он создал цветочные часы, задействовав цветы от одуванчиков до ноготков; реплика этих часов имелась на заднем дворе гостиницы в Раммшё.
Солнце только что взошло, и восход принес с собой невысказанное обещание нового начала.
