В ту минуту, когда он наконец задремал, на другом конце города состоялась встреча трех родственников – первая за десять лет.
На Хольгере Сандстрёме был темно-синий галстук, когда он вместе с Йенсом Хуртигом явился на опознание тела своего сына.
Иво знал, что Хуртиг ненавидит эту часть полицейской работы и наверняка попросил бы кого-нибудь заменить его, если бы все не обернулось так скверно. Хуртиг был рядом с Симоном Сандстрёмом, когда тот встретил смерть, пролетев больше десяти метров. Об асфальт Фолькунгагатан больно ударяться даже живым, подумал Иво, приветствуя гостей молчаливым кивком.
Если Хольгер Сандстрём и был взволнован, он хорошо это скрывал.
– Мы еще не знаем точно, – сказал Хуртиг, – но, судя по всему, он скончался от ран.
Краем рта Хольгер Сандстрём улыбнулся – еле заметно, но улыбнулся.
– Вот как? – скучливо спросил он. – Печально, но я не удивлен. Я его знаю.
Иво ждал какой угодно реакции, только не улыбки. Впрочем, он не психолог; может быть, эта улыбка – вроде самозащиты. Что-то ведь Хольгер должен чувствовать к своему сыну.
– Мы предоставляем кризисную помощь, если вам или кому-то в вашей семье она понадобится, – сказал Хуртиг. – Можем даже пригласить священника.
Но Хольгер Сандстрём только покачал головой и жестом отказался.
– Я справлюсь. Я всегда справлялся. Давайте покончим с этим как можно быстрее.
Иво прошел в морозильный зал, выкатил оттуда носилки с Симоном Сандстрёмом, покрытым белой простыней, и поставил их посреди помещения. Хольгер встал рядом с ними, и только теперь Иво увидел, что он не вполне невозмутим. Во взгляде была скорбь, он ссутулился. Скривился, словно от боли.
Когда Иво отвел простыню и обнажил мертвого мальчика, ему показалось, что у Хольгера сейчас разорвется сердце.
Хольгер Сандстрём дернулся и стал пепельно-серым.
– Вы что, смеетесь? – выдохнул он наконец. – Это не Эйстейн. Это Симон Карлгрен. Сын Вильгельма.
Я видел, как это случилось. Я видел, как умерла наша младшая сестра.
Младший брат обрушил всю свою детскую ревность на эту маленькую девочку. Кроха, которая получала все внимание, руководила сменой подгузников и кормлением и которой всегда было мало, она только вопила, и вопила, и вопила, и младший брат укачивал ее, пока она не затихала.
Я все видел, но не вмешался. Просто позволил всему случиться. Может, подумал, что это такая игра. Что он играет в убийцу.
Взрослые потом говорили, что смерть маленькой Ваньи была внезапной младенческой смертью. А я знал, что на самом деле в нее вселилась Лилит, и младший брат вытряхивал из нее ночного демона.
Они врали.
Шестнадцать лет я думал, что она умерла.
Шестнадцать лет я верил, что мой брат заукачивал ее до смерти.
Они врали нам, и больше всех врал мой отец.
Помню его стоящим у алтаря в приходском доме. Вижу его лживое самодовольное лицо, слышу усыпляющий голос: воплощение банальности. Потом вызываю в памяти, как он пах тогда и как пахнет до сих пор. Старостью. Вроде талька, плохого желудка и гормональных нарушений.
Старых больных животных умерщвляют, а ведь человек тоже животное.
Наконец я вижу его голое жирное тело рядом с маминым худым, съежившимся.
Мой папаша свинья, настоящий Грегориус[20], и сначала я хотел отравить его, как доктор Глас – того пастора в книге Яльмара Сёдерберга.
Я храню бутылку с ядом в холодильнике, и за стеклом сейчас дремлет сила, злая и полная ненависти.
Враг человека и всего живущего.
Организовать дело несложно. Требуется лишь несколько капель берлинской лазури и еще пары жидкостей, получить которые можно без труда. Когда краска нагреется до определенной температуры, произойдет высвобождение синильной кислоты, и результатом станет прозрачный экстракт, более или менее свободный от характерного запаха горького миндаля. Он растворяется в воде всего за пару секунд, а смерть наступает в течение часа.
Но бутылка с ядом больше не предназначается папе. Мы найдем ей другое применение, и это – идея моего брата. Он уже продумал, как будет выглядеть конец.
Я вхожу к Ванье. Она крепко спит на матрасе в противоположном углу.
Для меня ненавидеть какого-то человека – значит жаждать нанести ему вред, но я еще не чувствую презрения к ней. Может быть, потом оно придет.
А может – нет.
Мой младший брат, напротив, все еще ненавидит ее.
Быть разорванной выбором, думаю я. Разве не она сама это написала?
Она ведь внятно сказала, как именно хочет умереть.
