Когда он сбрасывает ботинки, Рита медлит, но потом решает, что уже не ненавидит свои ноги, и следует его примеру. Земля мягкая на ощупь. Рите хочется стянуть с Робби рубашку и вдохнуть запах его кожи. Деревья шевелятся и покачиваются, пока они танцуют. Собака отползает подальше, когда они падают на землю, когда травинки и папоротники путаются в волосах, одежда исчезает, слышится дыхание, переплетаются тела, и вот уже Рита впервые остается полностью обнаженной перед мужчиной, лишенная всего, за чем она пряталась всю жизнь, уязвимая, испуганная, окрыленная радостью.
Но потом он видит их. Его лицо мгновенно становится серьезным. Робби обводит шрам на животе, похожий на молнию, кончиком пальца. Рита не может произнести ни слова. Боится, что умрет от стыда и желания. Ее шрамы всегда вызывают отвращение. Фред даже смотреть на них не мог.
– Что с тобой случилось? – спрашивает он.
Ей больше негде прятаться, поэтому она рассказывает. Не только про саму аварию: рыжий олень, вспышкой сверкнувший на дороге; машина, резко свернувшая в сторону и влетевшая в дерево; как ее первой – и единственной – успели спасти, вытащить из огня. Но и то, что было потом. Как она пролежала в больнице шесть месяцев, почти все время глядя в потолок с флуоресцентными лампами, пока ее ноги, все в металлических штырях, находились в подвешенном положении, и пытаясь мысленно отменить случившееся, повернуть время вспять, снова собрать воедино разбитую машину и переломанные тела. Чтобы пламя погасло. Чтобы все трое снова сидели у костра и стрелки отцовских часов навсегда остановились на пяти минутах второго.
– Мне так жаль, Рита. – Робби прижимается лбом к ее лбу, как будто хочет, чтобы вся эта боль перетекла из ее головы в его.
– Есть еще кое-что. Об этом знают немногие. Моя… моя тайна. – Ей больше нечего терять, так что она рассказывает ему о том дне, когда доктор подошел к ее кровати и сказал старой Нэн: «Боюсь, новости не очень», а та задумчиво облизала зубы и ответила: «Ну, хоть лицо уцелело».
Нэн объяснила все только после того, как Риту выписали из больницы. Понизила голос, чтобы соседи не услышали, и сказала: «Никогда сразу не рассказывай об этом мужчине, иначе не продвинешься дальше знакомства. Дождись подходящего момента, когда он полюбит тебя за твою душу, Рита, и вот тогда у тебя, возможно, будет шанс».
Она объясняет, что с Фредом «подходящий» момент все никак не наступал. После того как он сделал ей предложение, ей не хотелось все портить, тем более они так редко виделись – она была в Лондоне с Харрингтонами, Фред в Торки. Но он, не умолкая, рассуждал о детях, о том, как ему нужен сын, который продолжит семейное дело и будет большим и сильным, прямо как Рита, а от отца унаследует талант определять самый мясистый кусок голени и грудинки, самый сочный язык.
Что ей оставалось делать? После замужества она вряд ли смогла бы из месяца в месяц притворяться, что им просто не повезло. И разве он не говорил, что безумно ее любит? Так что она позвонила ему из телефонной будки на углу улицы, где стоял дом Харрингтонов: «Я инвалид, Фред. По этой части. У меня не будет детей». Молчание тянулось целую вечность. «Но я бы никогда не позвал тебя замуж, если бы ты мне сказала», – произнес он в конце концов. И она поняла, что всегда это знала.
Ну вот. Тайна раскрыта. Рита смотрит в небо. Лунный свет стекает по ее обнаженной коже, как капли дождя.
– Повезло, – говорит Робби.
– Повезло? – повторяет она с глухим смешком. Сердце ноет, как одна сплошная ссадина.
– Фред показал свой истинный характер раньше, чем ты успела отправиться с ним к алтарю. – Он перекатывается на нее, прижимает к земле, придавливает всей длиной своего тела. Рита не замечает, что плачет, пока Робби не утирает ее слезы подушечкой большого пальца. – И мне тоже чертовски повезло. Потому что ты не замужем за этим идиотом, а значит, я могу исцеловать тебя всю с головы до ног.
И в каждую складочку. Боже. Она понятия не имела, что на свете бывают такие ощущения. И потом, лежа на земле, дрожа всем телом и пытаясь отдышаться, Рита чувствует себя так…
Я НЕ ХОТЕЛА НИКОГО убивать. Я и вовсе не пошла бы стрелять, если бы Дон не разбил террариум, а малышка не начала вопить во все горло и в комнату не вбежал Тедди, а за ним и мама, изумленная, в воздушном сером платье, расшитом крошечными зеркальными осколками. Я взревела:
– Он просто зверь! Смотри, что он натворил! – Но она просто стояла на месте, не желая смотреть на разбитый стеклянный ящичек – не желая видеть, какой Дон на самом деле.
– Разумеется, это вышло случайно, – сказал тот, потирая переносицу.
– Принеси совок и щетку, Гера, – велела мне мама, а сама подошла к дивану и взяла на руки ревущую малышку. Леснушка никогда раньше так не ревела. Она была в ужасе, вся распухшая и напряженная.
