– Мастерская старого художника. Люсьен Фрейд некогда… – с энтузиазмом начинает она, но тут же осекается, возможно вспомнив намного более скромную квартирку Вэл. – В общем, мне здесь нравится. – Хелен с одобрением поглядывает на мои серебристые босоножки. (Сегодня я принарядилась.) – Сделаю вам джин-тоник. – Снова не вопрос.
Я представляла, что она живет в безликом серо-коричневом интерьере с хромированными акцентами, скучном и дорогом, как в шикарном отеле. Это уже интереснее. Она любит современное искусство. На стенах огромные яркие абстрактные полотна, забрызганные красной краской, будто кровью. Может, из-за этого такие меры безопасности: тревожные кнопки, камеры видеонаблюдения, направленные на стеклянную крышу, будто с минуты на минуту какой-нибудь бондовский злодей спустится оттуда на канате.
Хотя я все еще не могу представить, как Хелен смотрит сериалы в пижаме, в своем доме она держится намного более расслабленно. На ней черный комбинезон и туфли на невысоком каблуке. На большой бархатной тахте многообещающе маячит распакованная плитка темного шоколада. Двух кусочков не хватает. (Что это за человек, который останавливается на двух кусочках?) Я думаю о том, как напишу об этом маме, но тут же себя останавливаю. Просто она любит такие детали. Одну такую мелочь мы способны растянуть в длинную переписку.
– Так вот, я сказала Эллиоту: «Милый, не отчаивайся. Может, она еще передумает», – приветливо заявляет она, помешивая наши напитки стеклянной коктейльной палочкой.
Я послушно забираю у нее стакан, хотя, по моим меркам, еще слишком рано для алкоголя. Это самый изысканный кубок из граненого хрусталя из всех, что мне доводилось держать в руках. Он будто высечен из звездного света. Из вежливости я делаю маленький глоток и чуть не давлюсь: это один из самых крепких джин-тоников в моей жизни. Я бодро улыбаюсь:
– И не надейтесь. Она не передумает, Хелен. Поверьте мне, я знаю Энни.
– Что ж, у них с Эллиотом ничего не получится. К сожалению, – добавляет Хелен, но в ее голосе сожаления не слышно. Она опускает стакан на зеркальный журнальный столик. – В таком возрасте Эллиоту рано связывать себя узами брака. Как и Энни. У них впереди вся жизнь. – Хелен касается моей руки. Неожиданное прикосновение похоже на легкий удар тока: она не похожа на тактильного человека. Вопреки ее привилегированному положению, в ней чувствуется какая-то социальная неловкость. – Нужно посмотреть правде в глаза, Сильви.
– Наряды к свадьбе выбирать пока рановато, – соглашаюсь я с иронической усмешкой.
Хелен прячет улыбку, но она отражается в глазах, и я невольно начинаю подозревать, что за холодным безупречным фасадом может скрываться более теплая, человечная Хелен.
Приободрившись, я улыбаюсь в ответ. Бывают вещи и похуже молодой матери-одиночки, снова и снова убеждаю себя я, когда мысли о положении Энни заставляют меня в панике подскакивать в кровати – вот как сегодня утром. Есть женщины, которые не могут зачать или страдают от выкидышей, как я, которые тратят тысячи фунтов на безрезультатное лечение бесплодия и готовы себе руку отсечь, лишь бы у них внутри зародилась новая жизнь, и неважно, насколько это будет некстати.
– Что ж, в худшем случае нам придется поднапрячься и найти хорошую доулу – в Челси их полно – и диетолога…
Хелен рассуждает с такой серьезностью, что это даже мило.
– Я прослежу, чтобы она питалась не одними чипсами и голубым сыром, не волнуйтесь, Хелен.
Та хмурится:
– Ладно. Что ж, тогда я возьму на себя финансовое обеспечение ребенка.
Я смеюсь, пораженная ее прямотой. Но, разумеется, она просто не может иначе. Эта женщина любит держать все под контролем. Почему я сразу этого не поняла? И еще я завидую. Я бы тоже хотела щедро разбрасываться деньгами, а вместо этого стала бабушкой, которая развалила семью в самый неподходящий момент.
– Вы, конечно, можете внести свой вклад, Хелен, но я позабочусь о том, чтобы ребенок ни в чем не нуждался.
Она смотрит на меня с сомнением, открывает рот, чтобы возразить, но так и не решается. Потом бросает взгляд на мой полный бокал.
– Вы предпочли бы кофе?
– Если вам не трудно. Простите, не привыкла к алкоголю в дневное время.
– Идемте, – говорит она, слегка смутившись.
Радуясь возможности получше рассмотреть дом, я следую за хрупкой фигуркой Хелен по узкому коридору, украшенному эстетичными черно-белыми фотографиями. Я останавливаюсь полюбоваться, пытаясь понять, что на них изображено.
– Оранжереи?
– Сады Кью! Ночью! – Она не может скрыть свой энтузиазм. Похоже, я поспешила с выводами, когда сочла ее стереотипной богачкой с подтяжкой лица. Между нами что-то едва заметно меняется, словно мы обе вносим поправки в представления друг о друге.
Когда мы доходим до кухни-оранжереи в дальней части дома, меня ослепляет свет с южной стороны. Глаза подстраиваются не сразу. Я моргаю. Потом еще раз. И наконец вижу их. На каменном постаменте рядами стоят террариумы – все разной формы и размера. Десятки растений, запертых под стеклом.
