– Джинни, милая, я дома. – Дуновение свежего воздуха. Шаги. Папа появляется в дверях. Его руки замирают, так и не успев до конца ослабить галстук. – Это что еще за вечеринка в честь моего приезда?
Я ПЛАНИРОВАЛА ОТПРАВИТЬСЯ прямиком в Лондон. Не оглядываясь. Но после странностей, которых я наслушалась в доме Мардж, я не нахожу в себе сил сделать это. Через полчаса после того, как Фингерс захлопнул входную дверь у меня за спиной, у меня все еще дрожат руки. Голова мутная, мысли отрывочные. Так что я сижу в машине, слушаю Ника Кейва и пытаюсь собрать себя в кучу, пока дождь стекает по лобовому стеклу. Я перекатываю на языке имя Джо и пытаюсь понять, почему в глубине души рада, что не узнала еще и фамилию. Это нормальная реакция? Или просто трусость? Еще одно свидетельство того, что я не в состоянии посмотреть в глаза своей родословной. Во рту привкус туши для ресниц. Я плачу. Окна в машине запотевают.
Потом дождь прекращается. Солнце прорезается сквозь облака, горячее и неумолимое, и я чувствую себя немного глупо. Я выхожу из машины и вдыхаю сладкий запах влажной травы. В голове проясняется. На душе становится легче. И я вдруг понимаю, что должна сделать, прежде чем уеду отсюда. Я должна увидеть лес. Одна.
Лес – осознаю я, входя под его сень, подчиняясь ему, – раскрывает свою истинную природу только одинокому путнику. И я ему безразлична. В этом месте у меня не больше прав на существование, чем у лисицы или куста ежевики. Я решаю, что мне это нравится. В этом есть какая-то свобода. В какую сторону?
Впереди развилка. В одну сторону ведет узкая дорожка в тени деревьев, чьи изумрудные кроны смыкаются над головой. Наверное, здесь можно срезать до деревни. Дорожки всегда куда-нибудь ведут.
Через пять минут ходьбы я замечаю высокий забор в глубине леса подальше от дороги. Над ним виднеется крыша. Заинтригованная, я углубляюсь в чащу и обхожу забор по периметру, пока не добираюсь до садовой калитки, через которую можно рассмотреть дом. Роскошный до неприличия. Я с завистью осознаю, что это идеальный дом прямиком из моих фантазий, в которых я разбогатела, нарожала кучу очаровательных диких детишек и вышла замуж за актера Доминика Уэста. Ну, может, в следующей жизни все получится.
Табличка над главными воротами гласит: «Особняк Уайлдвуд»[11]. Если бы у меня был такой дом, я бы назвала его точно так же.
Я стою и глазею, мысленно рисуя сцену в духе семидесятых: босые дети бегают по лесу с перьями в волосах, молодая няня гоняется за ними, выкрикивая их имена. Я прислоняюсь к стволу огромного тиса – он на сотни лет старше меня, и морщин на нем больше. Охваченная внезапной нежностью к этому дереву, я сползаю вниз, сажусь на корточки на приятной упругой земле, по-прежнему сухой, похожей на циновку. Птицы начинают чирикать, предупреждая друг друга о присутствии чужака.
Я проверяю телефон: сеть не ловит; один пропущенный звонок от моего агента Пиппы, которая, скорее всего, хочет узнать, закончится ли когда-нибудь мой отпуск по семейным обстоятельствам; еще один – от обеспокоенной подружки, которая обзавелась несколько раздражающей привычкой каждый раз говорить мне: «Нельзя так себя запускать», как будто расставание после долгих лет брака – это самоубийственный поступок, первый шаг навстречу опасному пофигизму и неконтролируемому зарастанию волосами по всему телу. Я даже рада, что сеть не ловит, потому что я не могу примирить свою лондонскую жизнь вот с
Я зеваю. Тело тяжелое, как во сне. Меня выматывает эта необходимость постоянно сопоставлять и изолировать несочетающиеся части себя. Значит, я не справляюсь? Или просто начинаю расслабляться? Наверное, и то и другое. Может, поэтому лесные прогулки сейчас в моде?
На поверхность всплывает воспоминание. Мы с папой гуляем по пляжу неподалеку от нашего дома. Папа наклоняется и подбирает кусочек выброшенного морем дерева, бледный и гладкий, полый внутри. Я сказала: «Как череп». Папа ответил: «Да, Сильви, именно так», а потом рассказал мне, что если рассечь человеческий мозг, очень тонко его нарезать, как салями, и посмотреть на него через микроскоп, то увидишь деревья. Дендриты, так они называются. И все твои мысли, все крошечные электрические послания, перебегают с ветки на ветку. «У каждого из нас внутри лес, Сильви», – сказал отец, а потом обнял меня и поцеловал в макушку.
