— Миииитька, ты ж мне кузен, а воротишь нос, — детина противно тянул слова и норовил присесть и поднырнуть под подбородок своей жертвы.
— Да ты, погляди, пьян совершенно, вот сейчас я крикну городового. — Митенька приближался к краю платформы и сжимал что-то под мышкой внутри короткого пальто.
Через секунду Иван уже принял решение. Он потер руками щеки, брызнул в лицо водой из колонки, расстегнул ворот рубахи, распахнул пальто и стремительно направился к этой компании.
Вода щекотно стекала за шиворот, прохладный ветерок забрался под рубаху, полы пальто распахнулись. Молниеносно вклинившись в группу молодчиков, наседавших на Митеньку, он пнул главного под коленки, тут же поймал его, схватив под руки, и усадил под фонарь. Детина успел только охнуть и оглянуться на товарищей. Те, растерявшись, закрутили головами, ища, не сопровождает ли кто кудрявого разгоряченного господина, а господин уже замахнулся, чтобы через секунду влепить ошарашенному Митеньке звонкую пощечину.
— Твою-то богу душу, паразит! — заорал Иван на очкастого. — Щенок ты плешивый, жабенок ты безногий, вот я ж тебя хорошенько отхожу! — Он схватил его за руку, и дернул со всей силы, уводя за собой. Вокзальная публика охотно запричитала.
— Папаша с дядьями в вагоне дожидаются, сейчас я их обрадую новостями!
Иван отпустил Митенькину руку и толкал его перед собой, продолжая покрикивать. Между выкриками же почти шепотом, но очень внятно, он говорил совершенно другое: «Дмитрий Алексеевич, не оглядывайтесь, пригнитесь. Захарий, сучий потрох, сгорел, через минуту здесь будет полиция. Григорий ваш с ними заодно». Митенька, окончательно сбитый с толку, перебирал ногами и всем своим существом желал исчезнуть с лица земли навсегда.
Все кругом что-то требовали от него. И маменька, и грозный папаша, и приходской поп, и друзья-товарищи по революционному кружку, и вот теперь больно пихающий его локтем в спину Иван Андреевич. Митенька без желания вступил в кружок, смутно понимая его назначение, но секретарем и связной в нем была такая дивная барышня, что Митенька нес туда свои и отцовские деньги, бегал по подворотням, пряча в тайниках записки, и заседал ночами в полуподвале. Всего этого он боялся и делал без лихости, неумело и медленно, на чем не раз попадался. Тот случай, когда он бросил в окно полицейского участка дымовую шашку, но промахнулся и уронил ее себе под ноги, переполнил чашу семейного терпения. Решено было отправить его к тетке Марье, хотя бы на полгода, подальше от революционных кружков и барышень.
