Иван втолкнул его в вагон, усадил на жесткий диван, задернул занавеску и строго посмотрел в глаза.
— Сойдешь на четвертой станции. Домой не писать. Скрываться месяц, затем вернуться и забыть все, что ты видел и слышал. — Он похлопал Митеньку по карманам, нащупал сверток под мышкой. — Доставай, — повелительно сказал Иван, — живее!
Митенька залепетал про тетку и путаясь в собственных пальцах, принялся расстегивать пальто. Когда с пуговицами было наконец покончено, Иван нетерпеливо просунул руку в недра Митенькиных одежд и выдернул оттуда коричневый сверток. Не успев его развернуть, Иван уже знал, денег там нет — ни вес, ни форма не походили на то, что ожидала ощутить его ладонь. Разочарование не замедлило подкрепиться — внутри оказались ломоть холодной телятины и калач. Юноша продолжал говорить на одной ноте, весьма унылой, в то время как Иван сдерживался изо всех сил, чтобы не съездить калачом Митеньке в глаз.
— На четвертой станции не сходить, ехать к тетке, забыть обо всем, и обо мне в особенности, — Иван хлопнул Митеньку по плечу с такой силой, что очки у того подпрыгнув, съехали на самый кончик носа, откуда и так норовила упасть блестящая капля.
Иван быстро прошел по вагону до конца, спрыгнул с подножки, оглянулся, увидел бледное Митенькино лицо, выглядывающее из-за занавески. Нахмурив брови, сделал ему знак не высовываться и отправился искать подходящий поезд.
Как бы это ни было странно, Иван мгновенно забыл о неудаче, лишь только Митенька исчез у него из виду. Новая задачка, неожиданный поворот — только успевай держать дыхание на резком вираже. Он вернулся от перронов к зданию вокзала, разглядывая сновавших туда-сюда лоточников, ленивого дворника, безуспешно преследовавшего метлой воронье перо от одной лужи до другой, и пассажиров, готовившихся отъезжать на ближайшем поезде до Питера. Поезд был проходящий, стоял от силы пять минут, а до сих пор не объявили, на каком пути его ожидают. Было заметно, что люди волнуются. «Значит, скоро начнутся метания, — подумал Иван с удовольствием и открыл дверь вокзала, — самая благодатная почва». Немолодая пара с тюками ругалась между собой, при этом не выпуская ладошки двух выворачивающихся толстощеких карапузов. Грустная дама в черном переставляла с места на место шляпные коробки. Два важных разгоряченных господина спорили друг с другом и были похожи на петухов. Мамаша с дочерью чинно восседали на краю лавочки, так ровно и строго выпрямив спины, словно на них держалась вокзальная крыша.
