Никогда ещё я не испытывал такого жуткого страха!
Кричать?! Звать на помощь?!
Мысль о Юле стала последней...
Я и закричал, но никто уже крика моего слышать не мог.
Да, и ещё одна мысль меня рассмешила - я иду в царство Нептуна! Царь!..
Больше мыслей не было...
Были только глаза...
Её глаза... О, Господи, какие это были глаза!.. Я провалился в них, как в Царство Небесное... Как вознёсшийся в Небо Иисус...
Она держала меня за руку...
Мы шли по влажному серому песчаному дну, по бокам были громады бушующей водной стихии - вода стояла с обеих сторон стеной, как во время цунами, мы шли, держась за руки, по узкому проходу, шириной только в два наших тела, а по бокам были высокие до самого неба, водные стены, зелёные как бутылочное стекло, сквозь которые я видел всю толщу волнующейся воды, где косяками ходили золотые рыбки и золотые и жёлтые, и красные, и серебристые, и скаты, и морские коровы, и морские звёзды с ежами, и дельфины парами, и акулы, и даже, кажется, был один кит... Я как бы попал в Дубайский аквариум, тот, что... Нет, мы шли как сквозь ту самую, расступившуюся перед нами, прореху в водах Красного моря, которая привела тех евреев в ту их землю обетованную...Домой... Ну, вы знаете эту историю с исходом евреев из плена. А вверху было белое небо, даже не белое, а какое-то слегка фиолетовое, звонко-нежно-фиолетовое, бесконечно высокое, просто безмерно, усеянное пшеном белых, как подснежники, звёзд, а её рука была в моей, но было ясно, что не я её веду сквозь эту толщу воды по тонкому коридору, а она, а она ведет и ведёт меня, и идём мы куда-то вверх-вверх, поднимаясь всё выше и выше, смело и уверенно приближаясь к этому небу с белым пшеном, не я, а она тянет меня за собой, как щенка на поводке, будто я маленький-маленький, а она - мой поводырь...
Дама с собачкой!
- Смелее, - говорит она, - не бойся...
Вот-вот: голос, голос... Я узнал этот голос! Этот низкий сухой скупой режущий голос: «не бойся...».
Будто я такой уж трусливый.
Таким голосом, подумал я, можно замораживать воду. И воду, и воздух, и небо, и море...
Мне показалось, что я покрываюсь изморосью.
А пахнет она - небом...
Кто-нибудь знает, как пахнет безмерно высокое, слегка фиолетовое и с белыми такими, белыми как та Афродитова пена, звёздами небо?
Да никто!
Некоторые любопытные рыбёшки иногда выпрыгивали из этой водяной стены, словно пропрыгивали сквозь стекло, падали под ноги и беспомощно трепыхались у наших ног, и тогда она (я не знал, как мне её называть!) наклонялась, бережно брала рыбку и возвращала дурёху домой, в воду, пронзая стену воды рукой по самый локоть...
Акулы были ручными, но мне нечего было им дать: руки были навек пусты.
Да-да, этот запах... Я даже вдохнул глубоко, чтобы насладиться этим запахом... Я его узнавал-узнавал...
Никто другой не смог бы его узнать.
Вот так шаг за шагом мы и преодолевали этот водный коридор, всё глубже дыша и не уставая, подъём не настолько был крут, чтобы чувствовалась одышка, и мы молча, я за нею, идём и идём, и идём аж пока не выходим на берег, камни которого просто впиваются в мои нежные ступни... Больно аж!..
- Вот и всё, - сказала она, улыбнувшись, - живи...
Живи!..
- Что, - спросил я, чумея от избытка воздуха, - что ты сказала?!
Живи!..
Она великодушно разрешала мне жить! И едва у меня восстановилось дыхание, я тотчас заорал:
- Тыыыыы...
Само собой разумеется, что у меня не было слов, чтобы хоть как-то скрасить свою потерянность, свой позор.
- Тыыыы... - снова взвыл я.
Она, улыбаясь, стояла передо мной совершенно нагая, но я не мог любоваться её наготой. Ничем! Я не мог любоваться ни этой божественностью линий и черт, ни этими, слегка растянутыми в добродушной улыбке губами, ни этими по-детски сочными, пунцовыми щеками, ни настороженным чутким носом, крылья которого, едва шевелясь, заботились о свободном дыхании, ни этим высоченным без единой морщинки умным лбом, ни этими роскошными огненно-рыжими, казалось, ниспадающими тяжёлыми слитками червонного золота волшебными волосами...
И я не мог не вспомнить этот её дурманящий пряный запах этих рыжих волос. Я забуду эти глаза, эти плечи, эти руки и... Эти... Мне никогда не забыть этот запах этих волос...
Конечно же, моя первая мысль, как только я пришёл в себя и увидел её, была о Тине: так вот ты какая! Та, моя, придуманная мной Тина, была точь в точь как и эта. Но эта... Да было одно большое огромное «но»! Как она, моя Тина могла бы удерживать эти тонны живой воды, как Тот Бог, который вёл евреев домой? Как?! Или, скажем... Или... Да, было ещё много разных «или», которые не признавали её моей Тиной. Ну, и самый простой вопрос: «Почему ты голая, совсем голая?». Я даже не пытался искать на него ответ. Голая, голая... Нет-нет - нагая! Совершенно нагая, как та Маха или Афродита, или Венера... Или Олимпия, или даже как Психея...
Как Ева!..
Одним словом - богиня. Богиня! А какая же богиня будет прятать себя...
Никакая!
Мне казалось, что я даже расслышал ее голос: «Кожа - лучшая из одежд». Мне не казалось: я слышал! И её кожа была свидетелем этой божественной красоты.
