Представьте, что Родни Дэнджерфилд вышел бы на сцену и сказал: «Я знаю, что смешно одеваюсь, что я неприятный тип и забавно разговариваю, а еще у меня вот-вот глаза вылезут, но я хотел бы, чтобы меня уважали». Он бы тут же перестал быть смешным. Почему? Потому что он, похоже, понимает, что с ним не так. И вы уже не будете над ним смеяться. Именно то, что Родни Дэнджерфилда так сильно возмущало, что его не уважают, и что он не осознавал, почему не заслуживает уважения, не оставляло нам иного выбора, кроме как посмеяться над этим.
Если я скажу: «Знаете, я один из тех людей, которые слишком быстро берут быка за рога в отношениях с женщинами. В прошлые выходные я ходил на свидание и через час сделал девушке предложение!» – вы, возможно, улыбнетесь, но вряд ли рассмеетесь в голос, потому что я, похоже, понимаю, что поступил неправильно. Я отдаю себе отчет в собственном поведении.
А теперь предположим, что вместо этого я скажу:
«Знаете, мой сосед по квартире считает, что я слишком быстро беру быка за рога, но мне кажется, что это не так. В прошлые выходные я ходил на свидание вслепую – и только через два часа сделал девушке предложение».
Из-за слепой зоны я произношу это с гордостью, словно по-настоящему горжусь своим достижением. И я не только смешу вас своим нелепым поведением (тем, что сделал девушке предложение на первом же свидании), но и, похоже, не осознаю, насколько странно себя веду, с гордостью сообщая о том, что смог продержаться целых два часа.
Если бы Кевин Харт или Джерри Сайнфелд, выходя на сцену, заявляли: «Я знаю, что беспокоюсь о неважных вещах, и понимаю, что они тривиальны, но меня это все равно волнует», – их выступления уже нельзя было бы назвать комедийными. Если бы Стив Мартин сказал: «Я понимаю, что веду себя как чудак и ботаник», – мы перестали бы получать удовольствие от его творчества. Если бы Норм МакДональд признался: «Я понимаю, что говорю глупости и оскорбляю людей, просто мне нравится это делать», – его выступление провалилось бы с треском. А если бы Эми Шумер отметила: «Теперь я знаю, что мне не стоит себя так вести», – это лишило бы ее шоу всей его абсурдности.
Вспомните выступления комедийных артистов, которые вам нравятся. Как вы думаете, их персонажи осознают свои собственные странности? Знает ли чокнутый парень о том, что он чокнутый? Нет! Конечно, нет! В этом и состоит вся магия комедийного персонажа. Нужно сыграть сумасшедшего, который не осознает, что он сумасшедший. Это и есть актерская игра – и ею владеет любой хороший комедийный артист. Слепая зона нужна для того, чтобы позволить зрителю смеяться.
Подумайте вот о чем: сумасшедшие люди не знают о том, что они сумасшедшие. Если бы вы изображали сумасшедшего, вы бы, например, выбежали на улицу с криками: «Марсиане летят! Марсиане летят!» Другое дело – спокойно подойти к кому-нибудь, посмотреть прямо в глаза и произнести заговорщицким голосом:
«Знаете, оказывается, марсиане прилетят только завтра в три часа дня, так что, похоже, у нас в запасе больше времени, чем мы предполагали».
Произнести эту реплику нужно серьезно, как будто сообщая: «Очевидно, парковаться на этой улице по вторникам незаконно». Запомните: чокнутые люди не знают о том, что они чокнутые. Как комедийный артист вы пытаетесь изобразить по-своему сумасшедшего человека. И вам невдомек, что с вами не так. Если этого не учесть, то зрители сочтут, что вы сами ответственны за собственное поведение. Или, что еще хуже, не будут смеяться.
Вы бы никогда не услышали от Джорджа Карлина или Льюиса Блэка ничего вроде: «Знаю, что все не так уж плохо, но меня это все равно беспокоит». Кэти Гриффин вряд ли начала бы выступление со слов: «Я знаю, что не должна говорить то-то и то-то о таком-то человеке, и понимаю, что веду себя как стерва, сплетничаю и ехидничаю, но…»
У всех величайших комедийных артистов в истории была своя слепая зона. Я уже упоминал Уильяма Клода Филдса и Джека Бенни. Представьте себе Майка Майерса в фильме