Кольца набивались на большие пальцы обеих рук и соединялись тонкой прочной цепочкой чуть длиннее локтя. Цепочка хитрым замком цеплялась за проушину ошейника. Так наказывали рабынь, пойманных на «краже удовольствия» — попытках удовлетворить себя без разрешения господина.
И Ирма быстро оценила изощренное издевательство этого наказания.
Ее вернули в ее «одиночку», и все шесть «ячеек» «особой» клетки оказались заполнены. Дверцы остальных ячеек были откинуты наверх, а размещенные там рабыни «пользовались свободой» на длину пристегнутой к лодыжке цепи. Использующие рабынь степняки стеснялись друг друга не больше, чем современные мужчины — приятеля у соседнего писсуара.
Справа от Ирмы обитала все та же крестьянская девушка, чей рот пользовался популярностью с первого дня. Ныне она стала находить в этом некое удовольствие и даже выказывать некоторую сноровку. Поэтому весь день и всю ночь справа от Ирмы слышалось влажное чавканье, «глык-глык» и удовлетворенные мужские вздохи.
Слева от Ирмы поселили очень взрослую рабыню, наверное, самую старшую в караване. Ее годы близились к тридцати или даже более того. Начавшее увядать лицо с большими ярко-зелеными глазами резким контрастом смотрелось на тугом, гладком, не желающем стареть, теле. Будь она одета, вряд ли бы она привлекла мужское внимание: «гусиные лапки» в уголках глаз, морщинки, скорбно протянувшиеся вниз от уголков плотно сжатых губ, и циничный взгляд делали ее много старше реальных лет. Но в рабском ошейнике, с пышной гривой пепельных волос, она «на контрасте» выглядела очень возбуждающе. И пользовалась устойчивой популярностью.
Это была та самая рабыня, уличенная в «краже удовольствия» и поротая промеж ног. Обладала она невероятной любовью к мужским членам, неистощимым аппетитом к этому делу и обширными знаниями в вопроса «как, чего и куда».
Знаниями, как сделать приятно господину, она делилась с остальными девушками каждую паузу в обслуживании навещавших ее мужчин. Ирме казалось, что ненасытная баба не спала ни минуты: из клетки слева доносилось то влажное шлепание разгоряченных тел, то утробный рык взрослой кончающей бл@ди, то советы «повернись на бочок, дура, господину же неудобно»!
У тетки была тугая аккуратная попка, красивые гладкие длинные ноги с маленькими стопами и громадные арбузные сиськи, которыми она часто и изобретательно пользовалась.
Кто обитал за ее спиной, Ирме не удалось разглядеть за разделявшей клетки тонкой перегородкой, но, судя по звукам, рабыни и там не скучали.
Ирма чувствовала себя так, будто поселилась под матрацем в борделе. День и ночь напролет она смотрела на сплетающиеся тела и слушала звуки совокуплений, влажное чавканье, стоны и крики, прерывистое дыхание. То, чего она не видела, легко дорисовывала воспаленная фантазия.
Между ног мокро стало очень быстро. Ирма затыкала уши и судорожно стискивала бедра, чувствуя, как в животе поднимается горячая волна сумасшедшего переполняющего желания.
И тут она вовсю оценила изощренную муку, которую дарили набитые кольца. Тот способ, который знают все начинающие фантазировать девочки, цепочка сделала недостижимым, потереться о грубые металлические прутья клетки было невозможно, а попытки сжать бедра — только разжигали желание.
Когда Ирму утром привели к Волку, она с трудом осознавала себя. Алые молоточки желания стучали в висках, ее шатало, как пьяную, она с трудом переставляла ноги, не обращая внимания, что бедра до колен блестят от сочащейся влаги желания.
А если б еще Ирма могла чувствовать, как в этот момент она благоухала…
Это был другой день и другая стоянка, но все осталось прежним: повозка, над бортами которой натянут тент, походный стул, на котором сидит Волк, крупный оранжево-розовый песок под ногами, такой же бескрайний песок вокруг…
Прямо на этот песок и усадили Ирму спиной к колесу, цепочку, скрепляющую кольца, перецепили за массивную спицу. Ирма сжалась в комок, подобрала ноги, пытаясь коленями прикрыть грудь, а скрещенными лодыжками — все остальное.
Вскоре привели отмытую и приготовленную «именинницу». Это оказалась «соседка» Ирмы по одиночке справа, та самая девка, которая первой подверглась насилию в рабском караване.
Но сейчас ее трудно было назвать «костлявой». Похоже, что неделя трудов на коленях и на спине в клетке оказалась легче, чем привычная крестьянская пахота раком в поле, а рабский рацион, сдобренный большими порциями спермы, — значительно сытнее домашней крестьянской пищи. Крестьянка округлилась и зарумянилась, грудки задорно налились и вызывающе торчали, роскошные блестящие темно-каштановые волосы стекали густой волной до самой поясницы. Прежним осталось лишь глуповатое выражение лица и недоуменно оттопыренная нижняя губа.
— Стоять, рабыня! — команда Волка хлыстнула как кнут. — Осмотр!
Рабыня исполнила команду с четкостью часового механизм и замерла.
