Но господин ее, Волк, вовсе не собирался останавливаться на этом. Выскользнув, он перевернул Ирму спиной к колесу. Его член с налившейся пурпурной, почти фиолетовой, головкой воздвигся перед ее лицом и показался ей громадным. Напряженный и блестящий от ее обильных соков, он слегка раскачивался и приковывал взгляд Ирмы, как капюшон раскачивающейся кобры.
— Слижи это, — отрывисто скомандовал Волк. И спокойнее добавил. — Пора тебе, рабыня, узнать вкус собственного меда.
Ирма послушно высунула язык. К ее вящему удивлению, она нашла этот вкус приятным, пряным и слегка кисловатым, а само действие — невероятно возбуждающим.
Тамтамы, стучащие у нее в висках, сменились громадными низко ухающими молотами. Остальной мир исчез, сжавшись до ощущения тугого до струнной звонкости члена, подрагивающего на языке и невероятного по силе желания, заполнившего живот и перехватывающего дыхания.
Волк не стал ее томить и вновь развернул спиной к себе. Войдя, он сразу взял ритм и держался его со строгостью механизма. Ирма еще дважды разражалась криками и обвисала на цепочке, прежде чем ей в нутро ударил горячий пульсирующий поток. Ее лоно сжалось и запульсировало в такт с толчками мужской силы, опрокинув в абсолютно опустошающий оргазм.
У нее не осталось сил кричать. Она висела, держась за цепь, и громко всхлипывала. Горячие слезы бежали по ее лицу, горячая струйка начала прокладывать путь по ее бедру и, неведомый прежде, горячий мохнатый радостный комок пульсировал в животе, не отпуская. Что-то случилось сейчас с ее миром, и он никогда не станет прежним. Что-то случилось с ней, что навсегда изменило ее. Она понимала это сейчас, понимала помимо мыслей и слов, но…
…но ей было сейчас невозможно хорошо, и она приняла эту перемену.
Волк снова перевернул ее. Она сидела перед ним, держась за цепь, и широко раскинув колени, и ни единой мышцей не шевельнула, чтоб свести их вместе.
— Рабыне, осознавшей свою потребность, и склонившейся перед ней, принято давать имя, — сказал Волк тоном, который у него можно было бы счесть ласковым. — Я буду звать тебя Минджа.
Ирма кивнула. Ей было сейчас так хорошо, что все остальное было неважно.
Это был седьмой день ее плена.
В этот день пленница, борющаяся в оковах, капитулировала перед рабыней, живущей ради своего подчинения.
В этот день рабыня по кличке Минджа восторжествовала над гордой Ирмой, потерявшей все: гордость, честь, свободу, а в этот день — собственную волю и саму себя.
В этот день она узнала радость рабского служения Господину.
И вкус собственного экстаза.
Вскоре она узнает и мужской вкус Господина.
И радость служения другим господам.
И их вкус. И радость служения многим господам одновременно. И обнаружит, что ее собственный экстаз и его вкус каждый раз остаются неизменно превосходными.
Пока Минджа усвоила лишь одно: радость служения господину стоит того, чтобы жить.
Это был день седьмой ее плена. День, когда Рабыня восторжествовала…
Ставка ее господина
— Напротив, Минджа. Я сегодня прощаюсь с тобой.
У той, что была раньше Ирмой, на глаза навернулись слезы: «У меня будет новый господин?»
— Все будет гораздо лучше. Я специально призвал тебя, чтобы подготовить и рассказать. Это мой подарок тебе, рабыня. А сейчас, — и голос Волка щелкнул, как бич. — Встань! Осмотр! Я хочу полюбоваться тобой и своей работой.
Подброшенная командой, рабыня замерла, вытянувшись в струнку.
Спереди была почти не видна фантастической яркости и подробности татуировка, покрывшая кожу Минджи.
Грудь, живот и руки остались нетронутыми. Лишь два побега с гладкой корой коричного оттенка, покрытые листьями и мелкими цветками лиан, приходили со спины, и как будто поддерживали снизу восхитительной формы груди. Их искусное исполнение создавало иллюзию, что груди созревают на ветвях, как соблазнительные бутоны. Белые, слегка тронутые нежным золотистым загаром, груди навевали сравнение с чайной розой, и венчающие их нежно-розовые соски лишь подчеркивали совершенство формы.
Замечательно очерченные мускулистые бедра, соблазнительный живот и бугорок лобка сияли гладкой кожей. Но ниже середины бедра словно «врастали» в переплетение узловатых корней, которые, змеясь по коленям и голеням, впивались в землю каждым пальчиком стоп.
