Утром меня разбудил необычайный будильник – за окном одновременно запели сотни птиц, встречая рассвет. Это было не просто пение, это был какой-то птичий крик восторга, от которого сон улетучился в один миг. Тут я наконец догадался, почему на табличке с названием отеля была изображена птичка с открытым клювом. Глупо было думать, что, закрыв окно, мы сможем избежать дальнейшего прослушивания этой какофонии – пение прорывалось прямо сквозь стекло и даже стены. Мы лежали с открытыми глазами и смотрели в потолок, ожидая, когда всё это кончится. Потом, как по сигналу, всё затихло, словно невидимый дирижёр дал знак всем замолчать. Я открыл окно и выглянул на улицу, из соседнего окна высунулся ещё один любопытный, мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Его волновал тот же вопрос: будет ли продолжение концерта? Я прыгнул к Лере в кровать, и мы снова заснули в полной тишине.
Когда мы спустились к завтраку, на столе стояли огромные банки с вареньем, нарезанные батоны хлеба и багеты, разные сыры, в общем, почти всё то же, что и вчера вечером, только без красного вина, хотя при желании можно было заказать и его. Я намазывал хлеб деревенским французским маслом, сверху вареньем из ежевики и думал: «Какой, на фиг, “Хилтон!”» Отпивал из большой кружки кофе, заваренный прямо в ней, и мечтал, чтобы так начиналось каждое моё утро. Как я люблю такую Францию!
Я снова пошёл в Русский музей и опять увидел её лицо на картине Александр Иванова. Это было как наваждение – я сразу вспомнил её глаза, мягкую, нежную улыбку и решил ей тут же позвонить. Во всех залах был значок с перечёркнутым телефоном, чтобы ничто не отвлекало от созерцания творений великих мастеров, пришлось выйти из зала в фойе. Я набрал её номер и долго слышал только гудки, потом к телефону подошла она. Мы не виделись уже две недели после нашей случайной встречи в кафе в Старом городе.
– Доктор Бахмане у телефона!
Тут меня немножко застопорило, но я быстро собрался:
– Добрый день, доктор. Это ваш пациент Генрих, я звоню вам из Питера!
Она спросила как-то строго:
– У вас болит зуб?
– Нет, доктор, сердце! – мне показалось, что там, далеко у телефона, она улыбнулась.
– На какое число вас записать?
– Я приеду послезавтра и сразу вам позвоню!
– Не опаздывайте, а то я вас больше принимать не буду.
– Доктор, простите! Меня же не было в Риге! – как всегда, честно врал я. И как всегда, мне верили.
– До встречи! – и она положила трубку.
Мне захотелось сразу же сесть в машину и рвануть в Ригу, но это было невозможно – было ещё много дел. Я вернулся в зал и ещё раз посмотрел на эту удивительную картину, которая напомнила мне о ней, всколыхнув что-то внутри. Что со мной, почему меня к ней так тянет? Ведь я влюблён в свою жену не меньше, чем в самый первый раз, когда её увидел! Что со мной творится?
Это не было обычной тягой к самке с привлекательными формами, мне просто хотелось её увидеть. Я отбросил эти размышления, тем более что докопаться до правды всё равно бы не смог, да не очень-то и хотел.
После зала с картинами Иванова иду смотреть Куинджи и вдруг замечаю потрясший меня в прошлый раз портрет старика со сколом на носу, с большой окладистой бородой, который смотрит на меня через окно, опираясь правой рукой на раму. Останавливаюсь в проходе в зал и замираю – он просто живой, ощущение такое, что он чувствует, что у меня на душе, и хочет что-то сказать. «С ума сойти! Как можно такое написать кистью?» – я поражён. Смотрит прямо мне в глаза и словно говорит: «Ну ты, братец, даёшь! Распутством занимаешься! Ходишь тут по музею, а мысли всё об одном!»
Подхожу ближе к этой поразившей меня картине и удивляюсь, почему её до сих пор не отреставрировали – это же не так сложно в наше время. И вдруг понимаю, что это задумка художника. Ночью при правильном освещении он будет казаться реальным, даже если ты подойдёшь к нему на расстояние вытянутой руки, и только этот скол показывал, что это картина, а не замерший живой человек.
Наконец добираюсь до любимой «Ночи» Куинджи. Она напоминает мне путешествие по Днепру, когда в августе ты лежишь в шезлонге на верхней палубе и любуешься луной, освещающей эту чернильно-черную ночь и узкие далёкие берега. Тот, кто этого не видел, может подумать, что это фантазия художника, но нет, это и есть натура. Сразу вспоминаю сочные арбузы, которые раскалываются сами по себе, стоит лишь дотронуться до них остриём ножа; запах сохнущего сена, который приносит ветер с берега, и тихую, спокойную воду, в которой отражается высокое небо.
В кармане жужжит телефон, я снова выхожу в фойе.
– Привет! Это Алексей, у нас переговоры в шесть вечера в «Невском Паласе», где ты остановился, они будут нас там ждать!
