Всю ночь я лихорадочно прислушивалась к каждому шороху, готовясь биться насмерть. Никто не пришел. Зато утром на завтраке ко мне за стол подсела главная подружка из свиты Мухи – худая, с потрескавшимися губами, похожая на пацана Икота. – Мы тут порешали, а давай ты будешь старшей? Ты сильная, мы тебя зауважали. Муха неизвестно теперь когда вернется, и это… нам же нечего делить? – Как тебя зовут? – спросила я. Я даже взяла шефство над Танькой, пыталась втолковать какие-то прописные истины, которые нужны каждому человеку, помогала писать письма. Делилась с ней передачами. Участвовала в спорах с товарками, разбирая конфликты по справедливости. На меня, в свою очередь, большое влияние оказала лечащий врач, старая Сара Ефимовна. Женщина вызывала меня на беседы и разговаривала, как старший друг. – Знаешь, зачем ты тут находишься? Чтобы запомнить навсегда, что лучше и дороже жизни нет ничего на свете! И жизнь эта – там, – указывала она на оконную клетку. Мне казалось, что ей интересно со мной разговаривать. Мы говорили о книгах, она посоветовала Ирвинга Стоуна – «Жажда жизни», «Муки радости» (позднее, на свободе, я взахлеб перечитала все его романы).
Через неделю меня отпустили. Никакого клейма мне не выписали, на учет не поставили.
Я очень боялась идти домой. Меня страшила реакция семьи, я думала, что меня будут ругать, упрекать в бессердечности или даже смеяться, какую глупость я совершила.
Сейчас я думаю, что большие деньги, которые Сара Ефимовна приняла от мамы в конверте, она отработала полностью – никто, ни дома, ни в школе, ни в спортивном клубе ни разу не заикнулся об этом периоде. Каждый, кто оказался в курсе произошедшего, вел себя так, как будто ничего этого не было в моей жизни.
В гребле закончился сезон, началась общая физическая подготовка, как у всех. В школе меня не трогали. Дома все шло своим чередом. И постепенно я забыла свои намерения сесть и записать истории сумасшедшего дома, свидетелем которых мне довелось стать.