Эта форма лукавого отречения, к которой прибегают всякий раз, когда последующая работа из чего-то само собой разумеющегося должна претвориться в призвание, даётся лишь тому, кто решил всеми средствами бороться с богами за право определять мир.
Что Эвальд теперь сознает свои способности.
Что он, когда уходит Солнце, может
Что он в этих воображаемых лучах может смотреть в пруд как в зеркало и – заметим – не сбежать при виде собственной жалкой фигуры.
Что он может задаться вопросом, возможно ли одновременно принять мир и преобразить его.
Во всяком случае, понимает ту цену, которую придётся заплатить за положительный ответ. Иными словами, та божественная сила, с которой Эвальд ведёт разговор, и есть та сила, которую он создал в своих снах, но одновременно и та сила, которая не явилась бы ему во сне, если бы она уже не существовала, как та действительность, частью которой является его сон.
«Ода к душе» Эвальда – одновременно и воспевание, и заклинание. Одновременно и пропасть, и мост между действительностью как она есть
Солнце – «Владыка дня».
«Тот, кто возжёг Херувима горящие мысли», – это Владыка дня.
«Дух, под чьими крылами ты ранее ожил, тебя самого в удивленьи заставший» – это Владыка дня.
«Огнь молнии», «Зрак судии», «Дух света» – это Владыка дня.
«Блаженный луч Голгофы».
Что свидетельствует о том, что здесь господствует христианская идеология.
Что опять же свидетельствует о том, что эта идеология маскирует те силы, которым Эвальд противоборствует.
Поскольку он человек, принадлежащий определённому обществу, где христианство переплелось с разговорным языком, оперировать которым приходится и ему. Ему приходится говорить, что христианство истинно, чтобы получить хоть какую-то возможность сказать, что оно ложно.
Всё стихотворение есть приближение к истине, которое не приближает истину, но меняет языковой баланс между истинным и ложным до их неразличимости.
Преображать. Знать, как должна вести себя душа, если она хочет научить тело преступать социальные нормы.
Всё стихотворение в своей динамике – это процесс мечтания. Слова перемещают тело.
И возникает удивительное ощущение: одновременно с тем, как пишущий/читающий восстаёт, поднимается также бунт против бунта. Одновременно с публичным покаянием, слово за словом, пока душа опускается до единения с изначальным прахом и глиной, в которую Господь вдохнул жизнь, – одновременно с этим возникает язык, являющийся слепком души, самодостаточный и естественный как дыхание.
