Что остаётся делать отдельному сознанию? Тот, у кого есть достаточно интересная специальность, посещает специальные мероприятия из своего круга интересов; тот, у кого интересной специальности нет, а есть лишь неинтересная работа, посещает случайные мероприятия вне своего круга интересов; тот же, у кого нет ничего из этого, но кто позиционирует своё собственное интересное сознание в качестве своей специальности, тот ограничивается своими личными мероприятиями, большей частью не интересными никому.
Начинаются разговоры о поклонении личным переживаниям, быстро возникает культ вокруг обмена частными впечатлениями, в основном сексуального, мистического или политического характера.
Тут мы подходим к Аарструпу*. Дело в том, что его стихи я начала читать примерно с такими мыслями о поклонении личным переживаниям. Я ожидала увидеть такое поклонение у него, в его эротических описаниях, в его кратких или развёрнутых зарисовках о женщинах и природе. Но оказалось – во всяком случае для меня, – что он не в большей мере поклоняется переживаниям, чем тени пережитого… да и «поклонение» не самое подходящее слово… он наблюдает, и самое поразительное то, что сквозь его наблюдения всех возможных переживаний проступает наблюдение невидимого, которое его фантазия пытается сделать видимым.
Что же, тень добивается того, чего никогда не добиться ему самому. Но в то же время это он добивается в своей фантазии того, чего никогда не добиться тени. В реальности они не добиваются ничего. Ни один из них. Тем не менее именно в промежутке между подобными невозможностями происходит нечто. Фантазии присуще неукротимое стремление вмешиваться в реальные отношения и придавать им импульс в направлении принципиально недостижимого… Тогда рождаются образ, стихотворение, но прежде всего образ одновременного принятия и отвержения судьбы человеком.
Заметьте, как в следующем стихотворении Аарструп является то самим собой, то шпалерой и как женщина рядом с ним становится то женщиной, то розой, – точнее так: речь не столько об их пребывании в двух этих плоскостях (к чему свелось бы механистичное понимание), сколько о раздумье по поводу предпосылок этого: они ни реальны, ни ирреальны… они реализуются.
Он постулирует реальность образа. В образе заключена страсть. Она заключена не в переживании… которое является игрой случая… а в контроле сознания над ирреальным. Он принимает реальность образа, принимая его ирреальность.
Лучшие стихи Аарструпа являются примерами такого соотношения образа и действительности – или его интерпретациями. Образ объясняет реальность, бросая на неё тень сомнения и придавая ей импульс в направлении к ирреальности, которая необходима, чтобы реальность обрела импульс. В не самых лучших образцах его поэзии, напротив, речь не идёт об интерпретации, но о попытках ранжирования – ранжирования, которое уместно в философии, а философом Аарструп не был. Тем не менее стоит привести несколько околофилософских цитат, которые дадут представление о мыслях, которые у Аарструпа как частного лица были по поводу понимания жизни поэтом Аарструпом.
В одном месте он спрашивает:
В другом месте:
В третьем месте он уже явно призывает сновидения:
В этом, конечно, не слишком много философии, но уже возникает ощущение той постановки проблемы, которая могла бы вылиться в философию и которая, во всяком случае у Аарструпа, могла вылиться в стихи.
