Чем вспомню город я Калязин,сырой и темный, и вообще?..Где, в тамошней увязнув грязине по заслугам и вотще,я пропадала дней немало,пока небесные гужине ухватила и не встала…а там попробуй удержи!Калязин – град благословенныйне мной одной благословлён;им Леонович вдохновенныйбыл той же волею пленён…(И певчей шеи лебединость,и чистоту дала не ты льему, реки надменной льдинность,свистящая сквозь монастырь?!)Карениной предсмертный ужасисторгнут тоже в эту тьму.Еще найду, коль поднатужусь,имен приметных, да к чему?…Сюда заносят не мотивы –судьбы змеиные извивы,которая, любя народ,исправно кровушку пиёт.Чем вспомню?!.. По числу проклятийсравнится с ним лишь город Скнятин –да, и такой на свете был,и тоже заспан и уныл.…И нечем более. Лишь то:(как в прошлом веке магнето)была еще старуха Блюмсреди своих горбатых дум.Я наблюдала из конторы,пером лукавила в которой,ее нередко – с полбуханкой,с молочной пол-литровой банкой.Когда бы не надежный посох,ее воткнуло б в землю носом.(Того никто не разогнул,кого наш нежный век согнул.)Пока вопросом оставалось:что двигало ее вперёд?где по ночам она скрывалась?И с кем, и чем, и как живёт?Ничья фигура в годы онынад скучно льющейся водойне заслоняла небосклонымоей головушке младой,как эта!.. что едва дымилась,но все же дыбилась! молиласьза бедный век, за бедный кров,как ни смывало с берегов.Но это после. А покудане съела соли я три пуда,другого редко было жалко.Что взять?! – трепло и «зажигалка».Мы все – творенья новой эры:все – Павлики, все – пионеры.Нам только стоило начать (!)разоблачать.Подозревали мы старухуне в старческом маразме (как же!),подозревали мы старухув диверсиях и шпионаже.Тобой, калязинская шудра,пугали деток из сеней.И если б ты однажды утромне вышла… (Так и было с ней.)Земля ей пухом! Ох, Калязин…хоть мал, а тоже активист:там всяк червяк стоял на страже,а лучезарен! – что горнист.Отторгнутая целым светом,неприкасаема… А кторешится, впрочем, тронуть этов руинах, страшное пальто(пальто?! – не дырка ль от жилетки?)и клетчатый вкруг шеи платдо пят… до первой пятилетки…до крови рек… до баррикад…Но нет! была душа живаяна тех промерзлых берегах!Она неслась, с восторгом лая,к старухе на восьми ногахи, наземь чуть не повергая,лежала мордой па плече,и что там дальше?.. Я другаятеперь и плачу горячей,припомнив бедную картинусвиданья одиноких карм,собачьих судеб, что в лавинувеликих угодили кар.Через минуту расхлестнутся,и каждая к себе в закут,куда-то с глаз долой забьются,где их и черти не найдут.Я говорила уж: магнитом –таким! – она одна была.В существовании несытом,в нехватке правды и теплаперебивались, кто как может,мы все. Но кровью молодойподсказывалось: то, что гложет,что беспокоит, – там и свой.О! потаскалась я немало,нимало не жалея ног,за непохожими. Бывало,весьма чувствительный щелчокя получала от герояочередного своего.Пустое!.. Горя своего мне мало –подавай чужое.Но просто любопытством этоназвать и нынче не могу:ты мотыльком вилась у света,не видимого никому.Как тучу ощущает кожейслепец – вот так же, кожей, тыискала след – на бездорожье,наполненность – средь пустотыи лучика в подледных глубях…И всем хотела ты помочь,когда и гениев, и глупыходним сачком накрыла ночь.Ты вычислила ту старухуиз всех калязинских калекпо облаку вокруг, по руху,по черной накипи вкруг век;ты услыхала в ней инакостьсквозь рев всеобщей нищеты,а в дружбе с брошенной собакойне свой ли рок узнала ты?Ответы будут только завтра.Но страшный тот сквозь сердце токбыл первый знак тебе… затравка…ну да, футурума намёк.…Обсвищет Время, обхохочеткого, когда и как захочетзажмет в кольцо, змее под стать:тогда ни мыслить, ни дышать.В его хребтине напряженьепредчувствуем задолго мыпо шороху небес… броженьюв душе… свеченью чешуи…Но этих роковых материйи нынче б не касаться нам:что – мало нам еще мистерийна этой почве? мало драмот слез в подушку до психушек?Чур! чур меня!.. Но как схитрить:не снизойти до побрякушеки в желтый дом не угодить?Ну да! подумаешь украдкойоб этом тоже, как ни жальна опасенья и оглядкираздергивать священный жар.Но полно! хватит мне об этом.Вернуться срок к старухе Блюм.Фамилия, однако, где-тоуж попадалася на ум…Чем так допечь могла фамильятебя, младенческая власть,что стригли-стригли, шили-шили…В щели калязинской спаслась!А дальше – по законам Кафки:всё набекрень, наоборот,где тля устроится по-царски,там человек, как тля, живет.А милосердия запасы…похищены? истощены?– Ждать милосердия напраснонад красным кратером страны.Ищи его, к себе взывая.Но что тогда народ? – не знаю.Уже не знаю. И боюсьтебя, чье имя было – Русь.…Я видела ее камору –чулан… дыру… Там тьмы цвели.Как в эру мамонтов (в Гоморру?)ступени круто привели.В беду гнилую, в ночь глухуюмы рухнули, обнявшись, с ней.Не слышал вечность аллилуйютот дом без окон, без дверей.Там Библия не помогла бы.Там лампы был бы свет смешон.Там светом века угол каждыйпотусторонним освещен.Там человек (!) гниет, раздавлентупой махиною беды,ославлен Родиной, оставленна милость хлеба и воды.Уйди! покинь его скорее!Нет – стой! Запомни этот трюм.Пусть изгноится, изболеетсознанье по старухе Блюм.Здесь мало, совесть молодая:Ратуйте! – улице кричать.Здесь мало, словно дар Валдая,душевны звоны расточать.Нет! в десять жизней не осилитьи на спину того не взнять,что намолоть смогла Россия,и намолоть и наломать.Что – обуянной злом – примочки!Что – игры в матери и дочки!…Мужайся, дух!Скитайся, ум,старухой Блюм. Старухой Блюм.
