Что знал художника из Руссии далекой,
Что часто чай он пил, что только по весне
Уехал, и что с ним простился ты как с другом.
Я в говоре твоем всего не понимал,
Но счастлив был своим оправданным досугом.
Сан-Джорджо! Утлый храм, и сумрачен, и мал,
Мерцает дерево смиренной позолотой.
Карпаччо по стенам с прилежною заботой
По фризу развернул простой души рассказ:
Там братья прах несут почившего в восторге,
А здесь, копьем грозя, проносится Георгий
На фоне города в передвечерний час.
На мост, соседящий с мостом «Дэи соспири»,
Облокотился я — прохладный парапет
Зеркальным стал от рук за триста с лишним лет, —
И за спиной моей лазурь лагунной шири
Стелилась ласково. Тот миг запомнил я.
В Венеции, где мы так редко брови хмурим,
Всё совершилось вдруг: зеленая ладья
Бесшумно подплыла ко своду древних тюрем.
А на ладье сидел меж сабель наголо
Преступник в кандалах, гигант красноволосый,
В разодранном холсте. Конвульсией свело
Изборожденный лоб и нос его курносый.
Кого прирезал он? На чей прельстился скарб?
Кому в десятый раз освободил он место?
Иль с моря негодяй, босой агенобарб,
Пират наследственный, бежавший из Триеста,
Чтоб по Венеции звон разнести оков?
Прочитан был приказ, слова звучали четко.
И глухо звякнула тюремная решетка,
И каменную пасть приотворил засов.
И зверь вдруг заревел, и мускулы надули
Белесые бугры: кусал он цепь свою;
Забился, захрипел и бросился в ладью.
Но тут три пары рук солдатских протолкнули
Его в колодезь тьмы. И некий общий вздох
Меж нами пролетел, стоявшими на сгибе
Изящного моста. Гранит, одетый в мох,
Зловещим призраком возник из темной зыби
Веков и вод. Тюрьмой из века в век стоит
Любимица любви и темных дилетантов,
И явью кажется согревший мрамор плит
Труп обезглавленный на Лестнице Гигантов.
С. С. Заяицкому[2]
Я знаю, позы ты не примешь езуитской,
Рукой небрежною не станешь отводить
Нестрогие стихи, мой милый Заяицкий,
Где лишь фантазии хочу я угодить.
Ты помнишь ли девиц Венеции любезной?
Ах, лунным вечером иль лучше ночью звездной
Невольно юношу заезжего влечет
Под арку грешную Гигантовых ворот,
Где извивается шумливо Мерчериа.
В ней движется толпа, а в окнах связки бус,
Мозаик пестрота пленяет чуждый вкус,
Со львом апостольским тисненья дорогие
И слава поздняя муранского стекла.
Там и она, таясь, глядит из-за угла,
Прислужница лицом, а станом королева,
Венецианская двусмысленная дева,
Которая меж нас своей добычи ждет.
Иль страстью на тебя уста их не дышали?
Ты помнишь беглый взгляд и траур длинной шали,
И в переулок вдруг нежданный поворот,
И смех зазывчивый, и томное контральто, —
И здесь, у Сан Джульян иль около Риальто,
Подходит к ней юнец и приглашает сесть
В немую «го́ндолу», чтоб вместе час провесть.
Вот нити отданы случайной Ариадне.
Нет города нежней, но нет и беспощадней
Венеции, ее причудливая сеть,
Где триста мостиков не устают висеть
Над бездной роковой канальца иль канала,
Таит до наших дней и Шейлоков немало,
И всяких нор, куда полночная краса
Завозит юношей, — храни их небеса!
Привычная ладья не медлит; вот уж скоро
Пройден и Вендрамин, и золотой Ка д’Оро.
— Однако, черт возьми, куда ж он нас везет?.. —
Проулок. Темнота. Веслом обратный ход.
И вот уже свечу выносит им трущоба.
Здесь не постель любви найдешь, а крышку гроба,
Бесславно, как Атрид, сведешь ты с жизнью счет.
И бедный юноша из лодки не встает…
Отелло, Джессика, «ридотти», Казанова —
Проклятый романтизм! О нет, на Пьяццу снова,
Где плавная толпа, где яркие кафе,
Где ночь ясна, как стих в Торкватовой строфе,
Где возле ступеней гондолы присмирели,
Где чопорно царит роскошный Даниэли,
И, с лошади следя беспечные часы,
Взмывают короля крученые усы!
Так, Заяицкий мой, ты жив — и я доволен,
Ты участью своей распорядиться волен —
И ныне легкий нрав исправить собрался —
Ура! — проглочен крюк, натянута леса.
Пропитан Фолькельтом, сигарой и рейнвейном,
Предвижу, станешь ты почтенным и семейным,
И скоро, скоро уж на свадебных пирах
Наверно у тебя я буду в шаферах.
Но верится, тебя семейные обузы
Не вовсе отвлекут от дружественных уз,
И доброю Москвой взлелеянный союз
Правдолюбивые еще упрочат музы.
Весенней деревенской ночи жуть.
Чужая жизнь. Живая немота.
Оцепененье первого листа
И соловей, себе язвящий грудь.
Ты столь один в творимой жизни их,
Тебе так страшно слушать эти звуки,
Что хочешь звать, протягиваешь руки —
О если б быть среди существ родных!
Ребёнок кашляет в постели,
Часы стучат, горит свеча,
Печь топлена, истома в теле
И рифма бродит у плеча.
А рядом, в парке голосистом
У ночи есть дела свои —
Всю ночь под окна с буйным свистом
На приступ лезут соловьи.
Вращался день на ледяной оси,
Прозрачен холод в лиственных хоромах,
И снежный холм недвижимых черемух
Так девственно-бездейственен в выси.
Ночь вешняя коснеет в неком сне,
И дивно: соловей, никем не зримый,
Свистит, гремит в такой неодолимой,
Такой враждебно стынущей весне.
