Как вечерним разрешится вздохом
Бухтою не выпущенный зной.
Вечерами на хромом моторе
Отправлялись в меркнущее море,
Нарушали речью мир морской,
Льву дивились возле поворота,
Проплывали в лунные ворота
К двум утесам, в гаснущий покой.
Не было мгновенья величавей:
Киль взрезал похолодевший гравий
И гурьбу на берег высыпал.
Потаенный сумрак под утесом
Откликом звучал или вопросом,
И залив до полночи не спал.
И тогда, наги и не ревнивы,
Наши жены, как морские дивы,
Окунулись в черную волну,
Над скалой сверкали волосами,
Милыми звенели голосами
И ныряли в плывшую луну.
Все называли их «Дафнис и Хлоя».
В мирной долинке, в ее серебре
Жили влюбленные в хижине, двое,
Их навещали о летней поре.
Шли перевалом за склон, отягченный
Гроздьями сумрака, — зрел виноград, —
В пепельном свете тропы сокращенной,
В воздух, согретый свистеньем цикад.
Зябко чета и в смущенье встречала
Стаю пришедших смутить Карадаг.
Наземь ложились, будили сначала
Хворостом горным подзвездный очаг.
К морю, к соседу нетрезвые ноги
Вились, чтоб тайно он продал бутыль,
И до рассвета хмелели дороги,
Пурпуром ночи кропившие пыль.
Утром, плетясь из мифической дали
Руслом светающим, мы, без тропы,
Боль волоча отслуживших сандалий,
Голенью голой встречали шипы.
Пусть еще посердится Маруся!
Мы с утра понакупили дынь,
Сварим кофе, кухня жарит гуся
Для двойных осенних именин.
Ариадну мы и Андромеду
Мелом с углем пишем на стене.
Валентина, ревностна к обеду,
Шепотом хлопочет о вине.
Синопли — вечерняя отрада —
Празднество отметить предпочел
Смольною кошелкой винограда,
По дороге приманившей пчел.
Рюмок нет, одни простые кружки.
Мало их и слишком велики.
Не беда, мы можем друг у дружки
В очередь заимствовать глотки.
Персов нам роскошества не нужны.
Нищете пирующей одна
Емкая потребна чаша дружбы,
И ее осушим мы до дна.
Наталии Алексеевне Северцевой-Габричевской
Пора почтить тоскующую память.
Давнишнюю, упорную мечту
Уже не в силах я переупрямить.
Пора мне дружбу, нежность, чистоту
Классической октавою обрамить.
Так отрешим на время суету.
Я, замыкая душу, слишком долго
Не выполнял лирического долга.
Но должен ли и может ли наш век
Орфеем петь? Всё так же ль благозвучен
Быть должен стих? Недаром человек,
Оставшись жить, был жизнью переучен,
И если худшей участи избег,
Бывал в ночи со страхом неразлучен.
В те дни едва был перейден порог,
И отгремел великих дел пролог.
Тогда-то нам, смущенным, полунищим,
За прошлое виновным без вины,
Не приобвыкшим к свежим пепелищам
Из праха воскресающей страны,
Доверенной мозолистым ручищам
Истории, — объятья тишины
Открылись здесь, как благодать купели,
И снова мы и думали, и пели.
Мне не забыть, как после всех тревог
Увидел я впервые очерк горный,
Который как художник создал Бог
В свой лучший миг. С линейки безрессорной
Приметен стал налево от дорог
Поэта дом, для всех сердец просторный,
И серый пляж, и голубой залив,
Где каждый был беспечен и счастлив.
Наш путь привычный: спуски и подъемы,
Где каперсов ползучие персты
Вцепились в складки глины; окоемы
Пуссеновской героики; пласты
Отвесных скал; провалы и обломы,
Над родниками колкие кусты,
И вставшее из глубины залива
Морских ворот эпическое диво.
А на другой, на левой стороне,
Иные нас охватывали чары:
Аканфы и хвощи на белизне
Сухих песков, — немые Янышары,
Где мы, бывало, с ветром наравне
Играли пеной волн; овец отары
Купал чабан, а пограничный страж
С пригорка блюл наш первобытный пляж.
Бывало, ночь едва сойти успела,
Со всех дворов уж льется лай собак.
Над Кок-кая заблещет нам Капелла,
Над Сююрю — семиалмазный знак
Медведицы. Уж море почернело,
И под веслом его бездонный мрак
Фосфоресцирует слегка — и все же
Я искорку ловлю на мокрой коже.
Однажды в созревание луны
Мы цепью вслед за танцем Мусагета
В ритмичной пляске мчались до волны —
И пали на колени — знак привета
Селене полной. Может быть, смешны
Бывали мы, но памятью согрета
И глупость лучших лет… Один из нас
Пытался же свести Гекату в таз?
Удачное понятье: гений места.
Здесь Макс творил себя, свой мир и дом.
Для нас он был страницей палимпсеста;
Сияли иероглифы на нём
Любви, познанья, мужества, протеста,
А прежний текст в безгласье вековом
Был кем-то сочинен, презревшим сроки,
И явственно еще сквозили строки.
Когда я в дом поэта приезжал,
И гений места выбегал для встречи,
Как радостно лицо я погружал
В дебрь бороды, обняв крутые плечи
В холсте расшитом — Макс руки не жал.
Он звал Марусю, и без долгой речи
Бывали мы, невольно смущены,
В беленой келье вмиг поселены.
Дверь прямо в степь. Железные кровати.
Дырявая циновка на полу.
Для платья гвоздь, — но сколько благодати
В такой тиши, в отшельничьем углу.
Потом среди приветствий и объятий
Шли на террасы к общему столу
В веселый круг доверья и свободы.
Был тучен Макс, но полон сил в те годы.
До четырех бывала для чужих
Высокая закрыта мастерская.
А вечером в ней раздавался стих
Про Аввакума. Непогодь морская
Рвалась к стенам. В распевы слов тугих
Мы вслушивались, исподволь лаская
Ладонь подруги иль шепчась. Меж тем
Мы почитали мощь его поэм.
