1Если сегодня мне говорят: Я БУДУ ГОВОРИТЬ ПРАВДУ, И ТОЛЬКО ПРАВДУ,я ни на секунду не сомневаюсь: МНЕ БУДУТ ГОВОРИТЬ ЛОЖЬ, ОДНУ ТОЛЬКО ЛОЖЬ, И НИЧЕГО, КРОМЕ ЛЖИ.Это вовсе не сон.Это просто пролог.5 ноября 1967 года я возвращался один с Куракиной дачи.2Теперь работяги одеты, как баритоны.Фарфоровые сорочки, в нейлоновых мантиях из голубого агата,семьдесят семь слесарей сибаритствовали у пивного ларька.На устах у каждого — музыкальная мелодрамаиз песенного репертуара радиостанции «Юность»,в левой руке у каждого —воздушный шарик счастливого цвета, наполненный гелием,в правой руке у каждого —бокал золотого пива, как золотая корона.Хулитель и скептик!Теперь посмотри на прекрасные перемены: две тысячи лет мы получали пиво из деревянных бочек, теперь в стеклянных ларьках появились АВТОМАТИЧЕСКИЕ ЦИСТЕРНЫ! Что наше прошлое? — две тысячи лет пропащего и пустякового пьянства во тьме, теперь МЫ солидарны ВСЕ У ИЛЛЮМИНИРОВАННОГО пивного ларька! Пей, человек, и участвуй во всех упоительных сценах!Слесарь с бородкой, как боцман британского флота,энциклопедист, он декламирует микроцитатуиз Малой Советской Энциклопедии:«Трезвенники — типичное сектантское движение мелкой буржуазии,разоренной конкуренцией крупного капитала.К советской власти трезвенники относятся недружелюбно.Район распространения трезвенников главным образом Ленинград и Москва».Так МСЭ писала в тридцатом году.Сейчас же у нас естественные успехи —трезвенники ликвидированы как в Ленинграде, так и в Москве.Слесарь в такой тюбетейке, расписанной по рисункам Миро,бегал, как карусельщик.Классик, он бегал с бульдогом Чангом (Бунин, новелла),любитель лингвистики Хлебникова,он обучал палиндромам собаку, и пес палиндромы глаголил.— Чанг, ну, пожалуйста, мальчик, скажи вопросительныйпалиндром:«УДАВ ЛИ ЖИЛ В АДУ»,и пес говорил.И все остальные рукоплескали.Так сатанели они у ларька,а над ними немело время,и ноябрьские листья мелькали, как солнечные значки,и, как многомильонные луны, вспыхивали облака.Повсюду висели живые фиолетовые фонари.3На Фонтанке играли фонтаны.Это на дне Фонтанки в зубоврачебном кресле сидел, какбазилевс, иллюзионист и жонглировал струями из брандспойтов.Миллионы плакатов висели, как красные геометрическиефигуры(на всех плакатах мы написали одни и те же юбилейныесиллогизмы).После — пушки стреляли.В сиреневом небе небожители-птицы трепетали (мои испуганныемотыльки!).Говорят, птицы плачут.Но мало ли что еще говорят.В милицейских машинах, как в кукольном театре, сидели младшие лейтенанты.Ленинградцы стекались на Марсово поле.Там был Реквием павшим.Но в окрестностях Марсова поля на апокалиптических баррикадах из автобусов и современных автомобилейсимметрично стояли батальоны милиционеров,это, оказывается, был их заслуженный праздник,и они никого не пускали.Пропускали по пропускам.Реквием был особо секретный.Радио радиовещало «Интернационал».Еще радио радиовещало,что на Марсовом поле присутствуют лучшие люди.На пустынных пространствах Марсова поляприсутствовали, действительно, лучшие люди, соль соли страны,вот они: колонны милиционеров, курсанты военных училищ, офицеры с золотыми ремнями, представители Марокканской, Мексиканской, Французской и — дай бог памяти — кажется, Гвадалквивирской Коммунистических партий, и еще остальные консулы Ленинграда.Никому не известно,как узнали, кто есть в Ленинграде ЛУЧШИЕ ЛЮДИ,а я знаю:для чего существует регулярная рентгеноскопия?Это делается для того, чтобы из трех поколенийокончательно выяснить, у кого же самое большое сердце,то есть, по несомненным данным рентгеновских снимков,наши комиссии выбрали САМЫХ СЕРДЕЧНЫХ —и выдали им пропуска.Их было меньше нескольких тысяч, ЛУЧШИХ ЛЮДЕЙ,в городе с населением в четыре с чем-то мильона,следовательно, остальные были не только намного хуже,но не шли ни в какое сравнение с ними —идолы нравственного инфаркта,идеологические калеки.На всякую формулу есть антиформула.На всякую логику есть антилогика.Поэтому я не люблю обобщений.Мой прием — лишь метафора. Я их запомнил три.Как в пасмурном воздухе возвышались трупы Ростральныхколонни метались над ними, как волосы ведьм средневековья,горящие волосы газа,трагические, как сигналы бедствий.Как на темени ангела на Петропавловском шпиледвое влюбленных стояли в серебряных шлемах,они почему-то не обнимались, хотя позволяло пространство,они целовались, но не как люди, а как бокалы: чокаясь головами.Как на стене Петропавловской крепости (а стена циклопическойкладки)факелы — мимо! (а факелы только горели, как хвосты скаковыхлошадей на железных шампурах)в факельных искрах бежала худышка-девушка в белой майке(Господи! как она одиноко бежала, как окровавленныйаистенок!).Что ей пригрезилось в пьяном бреду? охота на птиц?4Лунато светила вовсю, то совсем не светила.То есть не было никакой на свете луны.То есть в нескольких случаях были лампочки фонарей,а в остальном — была тьма.Я, как и все во вселенной, был в праздничном состоянье,то есть попросту пьян.Перекликаясь с замаскированными фонарями,деревья стояли, как всадники в красных плащах.Да высоко-высоко в поднебесьекомнатная собачонка лаяла, как огонек.На скамейках никто не сидел — все лежали:в одиночку или попарно,кто с девушкой, кто просто так, от нечего делать.И у лежащих блестели вставные зубы (изумительным блеском!),как светлячки факельных шествий.Где-то кто-то играл на гитаре какую-то абракадабру.Было холодновато.И куда же я шел?Та-ра-ра, догадаться нетрудно.Я, естественно, шел в парикмахерскую.Теперь, слава богу, ни для кого не секрет, что в районеКуракиной дачифункционирует круглосуточная парикмахерская,где тяжелые травмы душипревращают при помощи ножницпочти в никакие травмы,где при помощи полотенец-компрессовприводят в нормальное положенье маниакальное состоянье.Там мои парикмахеры —девушки с демоническими усами.Бритвы у них большие, как алебарды.Это — моя бригада коммунистического труда.При помощи алкоголизма, то есть местной анестезии,они отделяют не голову от туловища, а туловище от головы(а голова пока отдыхает в мраморной чаше),обрабатывают туловище с нежностью, свойственной девушкам,у которых усы,и приживляют его потом к голове, ну и так далее.(То есть, в каждой башке, в том числе; и в моей, — свой бардаки свои идеалы).Уже зажигались одни огоньки в каменных коридорах кварталов.Просыпались и засыпали дети мои — трамваи.Потому что у меня не было сосок-пустышек,трамваи никак не могли окончательно ни проснуться, ни заснуть.Скоро и в голубых небесах запестреют простые птицы.Говорят, птицы плачут.Не знаю.Не слышал.Ну, да бог с ними, с птицами и со слезами.5Я сидел и курил на скамейке из камня.И мусолил свои потусторонние мысли.Рассветало.Деревья, которые в темноте были сплошными, как монументы,теперь разветвлялись.Улетало несколько листьев.Появились в окрестности дачи красные флаги и транспаранты.Проскакал какой-то автобус — ковбойский конь.Пульс мой бился все тише и тише,и, когда он стал абсолютно нормален, ко мне подошли.Их пьяные лица были так вдохновенны,как литавры краснознаменных оркестров.— А, — сказал я, — если вы хулиганы, то не бойтесь,подойдите поближе.— Мы не хулиганы, — сказали они, обиженные до глубиныдуши, — мы амнистированные убийцы. Мы дети-цветы, букетики нравственности к юбилею. А ты кто такой? —сказали они и с достоинством вынули по револьверу.— Я иностранец.— Но не негр, не индус, не китаец и не араб, — поразмыслилодин, — у тебя для такого случая что-то бледнолицая морда.— Молодец! — похвалил я его. — Только я говорю о стране. Каждый в мире вчера и сейчас и когда-нибудь есть иностранец. Потому что на нашей земле существуют мильярды стран, их столько же, сколько людей. Вы живете в своей, я в своей. Так и вы для меня иностранцы.— Вот как заговорил! — возмутился один. — Ты, как я предполагаю, незаурядный мастер художественного слова. Но мы простые советские амнистированные убийцы. Нам подавай патриотизм.— Ты не обидишься, — попросил другой, — если мы постреляем в тебя немножко из револьверов?— Какая обида? — воскликнул я с изумленьем. — Я уже тридцать лет живу в состоянье расстрела. Так стреляйте же, юноши, а я пойду туда, куда шел.И я пошел туда, куда шел.А они стали стрелять.Что это была за стрельба!Я шел, а они мелькали со всех сторони стреляли мне в легкие, в уши, в живот, в ягодицы,в обе челюсти и куда попало.Не знаю, убили они меня или нет, но убежали.И когда я присел отдышаться после этой односторонней дуэли,ко мне подошла девушка, нет, принцесса,и ноги ее были сказочной красоты (остальное — кто обращаетвниманье?),и сказала мне девушка голосом Гипсипилы,что любит меня уже семнадцать минут (показала часы),и пусть я не сомневаюсь, она — мое спасенье.Так всегда.Стоит только присесть, чтобы чуть-чуть отдышаться, —кто-нибудь обязательно явится, чтобы спасти.Как проявленье любви (как будто больше любовь нельзя никакпроявить),она расчесала мне волосы бриллиантовым гребнем,и из волос моих выпала пуля.— Что это, миленький? — осведомилась принцесса. — Это жееще совсем теплая пуля!— Да, это пуля, — сказал я просто и кратко.— Как же это она выпала из волос?— Она выпала не из волос, а из темени, — объяснил я не безулыбки.— Но ведь это значит, что вы тяжело ранены или мертвы.— Может быть, я и ранен.Не исключено, что мертв.Но какое все это имеет непосредственное отношенье к вашему,сука, существованью?— Освободимся от ран! — закричал я, весело разрывая одежду и вспарывая себя, как лягушку, и вылезая из кожи, как из комбинезона, и отстраняя кожу с лица, как гипсовую маску, но без ушей.— Освободимся от ран! — кричал я, потрясая сорванной шкурой (пусть из нее посыпятся пули — все до последней!).— Ах, — сказала принцесса со сказочными ногами, — я любила вас ровно двадцать четыре минуты (показала часы) и вот, разлюбила. Разве можно быть таким нетактичным, чтобы так раздеваться с первого взгляда?— Извините, — сказал я.И я снова влез в свою кожу и застегнул ее на животе,как перелицованное пальто,и поклонился я миру, как муэдзин на мечети,и, потому что солнышко уже показалось в пространстве,я сделал такое официальное заявленье:— Красота! Да здравствует солнце!6О унеси меня в ненастоящее время,в несуществующий сад, где собаки и дети,где вертикальные ветви и где над ветвями вишни,как огоньки над свечами, теперь трепетали.О унеси меня в марсианские государства,где мавзолеи и фейерверки, музыка масок,где ни души, а в туземных таинственных душахне доискаться сентенций и сантиментов.О унеси меня в мир, где нет пользы ни в силе моей, ни вбессилье,сделай меня мертвым монгольской смертью случайной илисумасшедшим,будь оно проклято, ваше вассальное счастье —каменных комнат, административного ада.О унеси меня в море под парус последний,дай мне сегодня судьбу — молитву морскую:«ДАЙ МНЕ, О БОЖЕ, УТЕС — РУЛЬ МОЙ БУДЕТПРЕКРАСЕН,ДАЙ МНЕ, О ГОСПОДИ, БУРЮ, ЧТОБ УСТОЯТЬ!»
