М. Кузмин4В нашей палате нас было четыре.Иван Исаич Кузьмин — весь весельчак.97 лет, у него белый любительский череп с усиками на безгубом лице.Няня кормила его с руки, как голубка.После отбоя он пел колыбельные песни голосом барса.Люсенька,медсестра, которая ставит катетеры,тронула свеженьким пальчиком вершину его интимной детали,и деталь подняла свою римскую голову.И держалась деталь, не шевелилась, — кобра на олимпийском хвосте.Четырежды Люсенька попыталась просунуть резиновую трубку,и четырежды старозаветная кобра бешено бунтовала,как юноша Декамерона.— Кто ты, дедушка? — Люсенька растерялась.— Я герой трех революций и четырех войн.А в мимолетных антрактахпосле общественных сдвигов и перед гражданскимипотрясеньями,я, как и все мы, сидел.Я сидел: с народовольцами, в камере Александра Ульянова, в ссылке со Сталиным, с большевиками, с эсерами, с эсдеками, с центристами, с кадетами, с меньшевиками, с дезертирами 1914 года, с белогвардейцами, с белочехами, с думцами, с бабами Бочкаревой, с черносотенцами, с иеговистами, с бухаринцами, с попутчиками, со шпионами англо-германской и австралопитекской разведки, с семьями чудаков и чекистов, с Руслановой, с Бабелем, с пленными, вышедшими из немец- кого плена в 1945 году, с офицерами, освободителями стран и народов, порабощенных фашизмом, с Паулюсом, с Шуль- гиным, с власовцами, с космополитами, с пацифистами, с Солженицыным, с сектантами, с эмигрантами, с атеистами, с князем Волконским, возвратившимся на родину из Парижа в лагеря на лечение от ностальгии и т. д. и т. п.Вот кто я.Вот моя биография и специальность.А поэтому ты, девушка, не беспокойся, — Кузьмин указал на уже усмиренную кобру, —я однолюб,а по блядям никогда не ходил и не буду!— И не буду! — Вот как сказал 97-летний воитель всех времен.Ночь как ночь.Однорукий технолог мясокомбината зевал, как Шаляпин.Он уже восемь суток лежал на утке, и ничего не получалось.Наша Люсенька нас разбавляла стрептомицином.В коридоре, под лампочкой, в полутьме, на полудвое почечников переставляли шахматные фигурки.Иногда они вскакивали и, как девочки улиц, прыгали соскакалкой,безнадежно надеясь, что выпадут камни из почек.За окном ничего не мигало.Только, как на ипподроме, стучали копыта деревьев.Ночью Исаич встал и спросил:— Что это есть «удаленье»?Я сказал:— Удаленье есть удаленье.— Стой, балбес, не перебивай.— Мне сказал этот профессор, сопляк и соратник смерти:«Удалим потихоньку ваши интимные двойники». Я согласился.Что это,к дьяволу, за «интимные двойники»?— Это то, что находится под интимной деталью,куда Люсенька вам безуспешно хотела вставить катетер.— То есть яйца.О паршивые сукины дети шарады! — он засмеялся.В шесть часов утра нам ставили градусники.В шесть часов утра в градуснике Кузьмина ртуть не поднялась ни на одно деленье.При вскрытии трупа обнаружили: он задушил сам себя.Как и чем он ухитрился — обнаружить не удалось.Три лейтенанта принесли три чемодана орденов и медалей.А по аллее у павильона прогуливались три генерала.Лейтенанты уехали на машине «Волга» последнего образца.Генералы постепенно ушли на трамвайную остановку.Студент-негритенок причесал Кузьмину железной расческойусы.Его труп увезли (труп не негритенка, а Кузьмина)в институт экспериментальной медициныдля использования в анатомических целях.5После праздников у мужчин небритые лица.У девок — синяки на лице и под платьем.8 марта у Люсеньки получилась любовь.Ее полюбил тот студент-гигант, который носил с негритенкомтрупы.Мы его называли шпагоглотатель.Гигант был морфинист.Он знаменит под названием Альберт во всех альковах больниц.После одиннадцатилетки он три года работал троглодитом на каком-нибудь дизель-заводе.Где по-божески баловался «планом».Потом кто-нибудь познакомил его с морфием.Но простому советскому Альберту очень трудно стать истиннымнаркоманом:нужны какие-то деньги и международные связи.И Альберт поступил просто.Начал он скромно:проглотил программу квартального планабригады коммунистического трудаи четыре новехоньких гайки.Его оперировали.Поудивлялись, как это он невзначай проглотил все этохозяйство.Он объяснил:— По рассеянности.Он пил пиво и перепутал программу с воблой.Ведь даже учитель земного шара Карл Маркс,как вспоминает Лафарг,обедая, иногда вместо хлеба по рассеянности отрывал уголокгазетыи пережевывал типографский текст не без аппетита.Убедил.— А гайки? — спросили.— Ах, гайки, — улыбнулся Альберт. —Все мы гайки и винтики своей многомильонной державы.И вот разговор приобрел политическую перспективу,что уже далеко не уголовное дело.Месяц Альберта кололи морфием и понтапоном.Через месяц Альберт проглотил плоскогубцы.Потом он глотал: гвозди из ФРГ, склянки из-под гематогена, щипцы для обкусыванья заусениц, шприц с иглой и шприц без иглы, ассорти из наждачной бумаги и фольги, и как ему посчастливилось проглотить цепь от велосипеда?Восемь месяцев Альберт употреблял бесплатный наркотик.На девятый Альберт был разгадан.Ему предложили на выбор:тюрьма за покушение на самоубийство,больница имени Бехтерева для излеченья душевной болезни.Но Альберт был умнее:он поступил на фармакологический факультет медицинскогоинститута.Теперь он переносил потихоньку трупы,а медсестры давали ему потихоньку морфий.Жалели.Так у Люсеньки получилась любовь.Девушка на дежурстве 8 марта —это драма, достойная небезызвестной драмы «Гроза».Альбертна 8 марта подарил Люсеньке свой пламенный взгляд,и они напились медицинского спирта.Дежурный врачобнаружил медсестру в туалете.Люсеньканаклонилась над унитазом,как будто искала на дне жемчужное ожерельеМарии Антуанетты.Альбертшевелился всем телом,он наклонился над Люсей,держался за плечи ее, как за руль мотоцикла,он наклонился,как будто шептал ей в затылок тайну перпетуум мобиле.Как раз в это время задушил сам себя Иван Исаич Кузьмин.6Он был очарователен.С утра моросила его машинистка —в банальной больнице под одеялом ослинымон особо секретные документыподписывал,рисуя передо мной исторические параллелимежду собой и Маратом, который подписывал все это в ванне.Он веселился:— Неугасим мой творческий темперамент, как лампочка Ильича.Нет на меня Шарлотты Корде. —Сей секретарь ошибался.Была на него Шарлотта Корде,была, невзирая на весь диалектический материализм еговсесторонних сентенций.— На каждого, бабушка, есть своя Шарлотта Корде.(«Бабушка» — так мы называли этого претендента на лигубессмертных, потому что под вечер,когда почему-то болели его подвенечные члены,он непростительно плакал и бушевал на весь павильон в приступе атавизма: — Бабушка, бабушка!)— На каждого, бабушка, есть своя Шарлотта Корде:на царя и рецидивиста,на любителя виолончели,на крестоносца и на секретаря.Сегодня в полночь, по Гофману, вам, бабушка, сделают клизму,и на заре завтра, по Андерсену, вам, бабушка, сделают клизму.И ровно в 12.00 по московскому временивам удалят наиважнейшие шарики вашего организма,без которых вы станете, бабушка, совсем и совсем не вы.— Нет, я есть я, и я буду я, — утверждал секретарь, потрясая позолоченными очками.Кроме физиологии, ты, формалист, есть еще философия!Есть оптимальная самоотдача!Есть нравственность!Есть борьба за идеи!— О да, уж чего-чего, а уж нравственности и моралибудет у вас, идеал, так много,что ваши все машинистки,как Аленушки, будут рыдать,вспоминая про ваш осиротевший фаллос.Вас кастрируют, вы понимаете или нет?— Ну и что? — возмутился холерик. —Ведь кастрируют, скажем, котов.— И свиней, — подсказал я.— И быков, — поддразнил он.— И быков. Но быки убегают в пампасы и усиленно умираютот стыда. Как умер Кузьмин.— В любых обстоятельствах, если этого требует дело, которомуслужишь,нужно жить, а не умирать.А Кузьмин, невзирая на все ордена и медали, —отъявленный отщепенец и плюс стопроцентный старик.Мы таких повидали:им драгоценно лишь собственное «я», но не общее дело.— Да, им дорого собственное «я», для общего дела,а вам общее дело для собственного «я».— Хватит, — сказал он, — ты паяц и мерзавец. Мы таких ещев первую очередьперевоспитаем.— Я паяц и мерзавец. Вы мичуринец и преобразователь.Но природа вам отомстила.Через час после кастрации не Иван Владимирович, а природаприступит к преобразованью вашего организма.Она вывесит вам сатирические груди с сосками.Ваша задница с антинаучным названием «таз»продемонстрирует девственные окорока, такие, как уокаянного колдуна или кокетки.Ваш богатейший бас,которым вы нас призывали к доблести и к трудовымдостижениям, станет репликой безволосого альта.Преобразуется мозг.Он станет с женским уклоном.Вам знакома идеология женщин, товарищ?— Что ж. И с женским уклоном мы можем прекрасно работать.Сколько женщин работают на руководящих постах.А для голоса есть микрофон.Мне 57 лет. И я полон энергии и энтузиазма.— Господи, Боже! — подумал я с изумленьем, —Как жизнелюбивы твари твои!7И Валерик энтузиаст. Но с уголовным уклоном.Помимо вечерней школы и катушечной фабрики, он —командир оперативных отрядов.Я никогда не подозревал, что это за наважденье.Это нечто вроде «народной дружины», но помоложе.Я рассказывал истины о искусстве,Валерик слушал машинально, а потом вспоминал о своем:— По ночам в Сестрорецке мы устраивали засады.Знаешь, белые ночи, кусты, красота, море — нежность,у птиц — замогильные звуки получаются,и совсем ни звездочки, ни фонаря, и бутылочный воздух.Мы в кустах.Мы бледны и готовы.На песке появляется пара.Но они не решаются на преступление на песке.Они раздеваются и уходят в Балтийское море,куда-то туда, в глубину, как будто купаться.Мы-то знаем: нет, не купаться.И с напряженными нервами мы ожидаем.И — а как же! — они погружаются в воду, где подальше, попояс,и начинается то, ну, ты сам понимаешь, что может начатьсямежду парнем и девкой, если тот и другая совсем не имеют хаты, а уходят развратничать в море! Ты понимаешь мои намеки?— Я-то понимаю, а ты?— И я. Мы приносим обществу пользу, и двойную:мы спасаем свое поколенье от разврата и от простуды в воде.— Это трогательно.Как же вы из прекрасного далека распознаете их действо?— Очень просто.Во-первых: на лицах у них красными линиями написановожделенье,во-вторых: нам выдают бинокли. Специально.Но бывает, — вздохнул мой Валерик, — очень трудно ихуличить.Хитрецы уходят под воду и на дне совершают все своиотрицательныепроцедуры, ныряя по нескольку раз.Пока добежим — уже оба довольны, и есть оправданье —ныряли.В таком случае лица у них невинны, как небо.Ничего не поделаешь. Поматеришься — а ночь пропала.И ни тебе благодарности от начальника отделения,ни премии к празднику Первого мая.— Ну, а с теми, кто пойман?Валерик задумался.Бюст его на больничной койке был копией бюста Родена«Мыслитель».— Ты бы видел, как мы галантны.Вынимаем отличный оперативный билетик,после парню бьем морду, чтобы морда побита была хорошо, нобесследно,ну, а девку, естественно, в общем, стыдим:пусть чуть-чуть пробежится, пусть нам будет смешно!И того и другую, пошептавшись, штрафуем потом в отделенье.Ты не знаешь, — спросил он с непосредственностью, достойнойвсяческого восхищенья:почему это — в наше-то время — так развит разврат?— У кого?— Да у них. Вот у этих, как сказал бы Гюго, тружеников моря?— Потому что вы все — восемнадцатилетняя сволочь.О Валерик, то, что ты называешь «разврат», — он развит у вас,не у них.Была у тебя хоть какая-нибудь плохонькая девица?— Этого еще не хватало.— А теперь расскажи мне, что ты чувствуешь, ангел небесный,наблюдая в бинокли, что делают эти двое? То же, что и они?Не так ли?Он покраснел.— А в ночи, свободные от дежурства, что ты делаешь, Аполлон,сам с собой?То же, что и они, но в одиночку, не так ли? Под одеялом?Он совсем раскраснелся.— Вот видишь.Потому что вы все — ублюдки милиционерской морали.Дивные девки,обожествляя солнечную современность,лежат на пустынных пляжах вселенной, как сливочное эскимов шоколаде.Бедный Валерик!Завтра тебя кастрирует в кожаном фартуке хитрый хирург,и еще целых семьдесят или более летты сможешь служить лишь сторожемв гинекологической поликлинике.Его жалели медсестры и пасмурный парикмахер-папа.Двое суток Валерик валялся в истерике.Но на операцию согласился.8Выздоравливали.Паралитик моего поколенья был исцелен:обе ноги его бегали, как ноги велосипедиста,но чуть-чуть отнялась голова.Бултыхалась его голова-дирижаблик, но врачи утверждали, чтоэто пройдет,главное, что к больному возвратилось самосознанье:прежде он присвоил себе ореол социолога Ариэля,а теперь он опять именует себя сидоровым-ивановым.У фарфоровой девушки роды не состоялись,но она усиленно и успешноштудировала геометрию с применением тригонометрии,чтобы перейти в 7 класс.Ученик Майи Плисецкой получил полномочный протез.Он размахивал новенькой ножкой,как офицер на параде 7 ноября на Красной площади.Мушкетеры уже перестали пить иностранное брендии перешли на одеколон отечественного производства.«Бабушка» и Валерик всталии гуляли плечом к плечу по глухим ходам павильона.У них вырисовывался румянец.До операции все смотрели на всяких врачей молитвеннымиглазами.После операции все кое-где собирались и сообщали друг другу:— Возмутительно.Почему во всякой советской больнице все врачи — евреи?9Мы живем так, как будто будем еще жить и жить.Научи меня жить так, как будто завтра — смерть…Когда я пришел в больницу 6 марта 67 года, уже начиналасьвесна.Когда я вышел 22 апреля 67 года, весна еще и не начиналась.Воздух был голубой, а павильон морковного цвета.А вообще-то воздух был сер и мутен.Ленинград уже 5 месяцев, или больше, или меньше, готовилсяк юбилею.Всюду — и в парках, и на перекрестках центральных —стояли типографские тумбы для афиш.Они были оклеены революционными газетами,такими, как они выглядели 50 лет назад.Там дрожали трамваи.Там летали на крыльях черные кошки-вороны.Надо мной было солнце — белок полицейского глаза.Раскрывалась вселенная — раковина ушная,система подслушиванья моего последнего сердца.Современность влюбила меня, очаровала,воспевая, воспитывала чудовище века — меня,и над сердцем моим, над тюрьмой моего последнего сердца,был поставлен логический знак существованья —алгебраический икс — бессмыслица наших надежд.Но напрасно старалась солнечная современность,я ее обманул:я ей отдал одно только сердце,а у меня оно не одно —у меня миллион миллионов сердец.
