В отеле «Викторья», плац д’Итали, у сквера Верленахозяин-араб, но безработица, в сквере же меж дерев монумент,но не Верлен, а майор-интендант, как и у нас — военный,а окна мои выходили на монастырь,одно как окно в номере, а второе — дворцовая дверца,незастекленная, был умывальник с водой,лимонное мыло по генеалогии древаБурбонов, и я босиком с кровати крался на водопой.Вишневая водка стояла в шкафу, но не инфернальна, —ее я не пил. Для гостей? Но и гости не пили ея.Входили и выходили, но не на монастырь, а интеллигентно, —вот выбриты! до вибрации лиц! Брился и я, —весь в синем вельвете. Весна. Все уже заговорили по-польски.Я загоревал: ведь французский я знал наизусть.Я явился в Париж тверд и с целью: творческие поиски.С искусством уже приискал: и араба отель полюбился и майорне хуже ничуть.«Верлен и верлибр!» — срифмовал бы и новый папа-итальянец.А «Аполлинер и апрель» — я в Варшаве еще рифмовал.Дул дождь, как ветрами. Я взял зонтик. Что это? Стриптиз илитанец? —Протестовали студентки-спортсменки у входа в бассейн поддождем.Люблю социальные сцены. И ноты протеста:когда не впускают в бассейн искупаться в одежде от хлада —впустить!На Монпарнасе в качестве живописи ультра-портретамузей Барбиду. По нервам понравился. Не оцениваю. И пусть.Воздвигнули Черную Башню — четырежды выше Эйфеля.Бессмертная башня. Французы и в архитектуре сильны.Эйфель был берцов. Боже-башня уже из кайф-кафеля.Уйди из Парижа — увидишь ее из Советской страны.Зачем же я в трату валют (все ж с оговоркой — обмена!).На аэротаможне аэротаможенники (наши ли?)нашли, мне карманы проверивая, четыре грецких ореха,их били кувалдой, искали брильянты короны моей и огорчились,что не нашли.Мне сердце предсказывало: не будь индифферентным,ищи интересных людей, нет их в номере, ты, гамадрил.Но Джонни Бурбон мне был ни в коем случае неинтересен:я пил с ним водопроводную воду из крана и сигареты «Tanja»курил.Он в банке служил банковским служащим, чтобы, как рантье,работать:картинная галерея, дворец в Жермини,три дочери-шарм и бушуют, но пред будущим робость:что сын не предвидится — возраст жены.Последний Бурбон, Джонни плакал чуть ли не по-королевски:последний мужчина в роду — последний Бурбон!Я его утешал, что и Фаэтон был последний в коляске,и что каждый мужчина — последний мужчина себе… Барабангард-републикен в двенадцать ноль-ноль раздавался!Есть у Столицы статут, а в двенадцать-ноль-ноль у Столицыстресс:обычай обеда: цыпленок и беф челюстями от шкур раздевался,здесь к цыпленку и бефу, я бы сказал, — неиссякаемыйинтерес.Художники из киноискусства, консьержки с ключами,дельцы и девцы, чиновник и человек,премьер-министры и диссиденты, комиссары полиции и клошарыобедают с двенадцати ноль-ноль и в четырнадцать ноль-нользакрывается чек.Пустеет Париж. Два часа иностранцы, не зная инстанций, вненравственности народа.Пьют пот и завидуют злобой, им нет интервью. Им ответ:«Обедает двести двадцать четыре миллиона зубов. Осторожно!»Пой, хор херувимов. Хороший обычай — обед.О женщинах. Думается, элегантность в них есть. Но с волосамистарались не мыться.Мы моемся чаще, но я не рискнул бы отметить — вовсю.Я фемин уговаривал по-французски, без акцента: «Вот мыло!Вот миска!»Не мылись. Так и уходили без поцелуя в растительных волосах.О чем же отчет?..
