Я, признаюсь, люблю мой стих александрийский,Ложится хорошо в него язык российский,Глагол наш великан плечистый и с брюшком,Неповоротливый, тяжелый на подъем,И руки что шесты, и ноги что ходули,В телодвижениях неловкий. На ходу лиПядь полновесную как в землю вдавит он,Подумаешь, что тут прохаживался слон.А если пропустить слона иль бегемота,То настежь растворяй широкие ворота,В калитку не пройдет: не дозволяет чин.Иному слову рост без малого в аршин;Тут как ни гни его рукою расторопной,Но всё же не вогнешь в ваш стих четверостопный.А в нашем словаре не много ль слов таких,Которых не свезет и шестистопный стих?На усеченье слов теперь пошла опала:С другими прочими и эта вольность пала.В златой поэтов век, в блаженные года,Отцы в подстрижке слов не ведали стыда.Херасков и Княжнин, Петров и Богданович,Державин, Дмитриев и сам Василий Львович,Как строго ни хранил классический устав,Не клали под сукно поэту данных прав.С словами не чинясь, так поступали простоИ Шекспир и Клопшток, Камоэнс, Ариосто,И от того их стих не хуже — видит бог, —Что здесь и там они отсекли лишний слог.Свободой дорожа, разумное их племяНе изменило им и в нынешнее время.Но мы, им вопреки, неволей дорожим:Над каждой буквой мы трясемся и корпимИ, отвергая сплошь наследственные льготы,Из слова не хотим пожертвовать йоты.А в песнях старины, в сих свежих и живыхПреданьях, в отзывах сочувствий нам родных,Где звучно врезались наш дух и склад народный,Где изливается душа струей свободной,Что птица божия, — свободные певцыСчастливой вольности нам дали образцы.Их бросив, отдались мы чопорным французамИ предали себя чужеязычным узам.На музу русскую, полей привольных дочь,Чтоб красоте ее искусственно помочь,Надели мы корсет и оковали в цепиЕе, свободную, как ветр свободной степи.Святая старина! и то сказать, тогда,Законодатели и дома господа,Не ведали певцы журнальных гог-магогов;Им не страшна была указка педагогов,Которые, другим указывая путь,Не в силах за порог ногой перешагнуть,И, сидя на своем подмостке, всенародноМногоглагольствуют обильно и бесплодно.Как бы то ни было, но с нашим словаремАлександрийский стих с своим шестерикомДля громоздких поклаж нелишняя упряжка.И то еще порой он охает, бедняжка,И если бы к нему на выручку, подчас,Хоть пару или две иметь еще в запас(Как на крутых горах волами на подмогуВывозят экипаж на ровную дорогу),Не знаю, как другим, которых боек стихИ вывезть мысль готов без нужды в подставных, —Но стихоплетам, нам — из дюжинного круга,В сих припряжных волах под стать была б услуга.Известно: в старину российский грекофилГекзаметр древнего покроя обновил,Но сглазил сам его злосчастный Третьяковский;Там Гнедич в ход пустил и в честь возвел Жуковский.Конечно, этот стих на прочих не похож:Он поместителен, гостеприимен тож,И многие слова, величиной с Федору,Находят в нем приют благодаря простору.Битв прежних не хочу поднять и шум и пыль;Уж в общине стихов гекзаметр не бобыль:Уваров за него сражался в поле чистомИ с блеском одержал победу над Капнистом.Под бойкой стычкой их (дошел до нас рассказ)Беседа, царство сна, проснулась в первый раз.Я знаю, что о том давно уж споры стихли,А все-таки спрошу: гекзаметр, полно, стих ли?Тень милая! прости, что дерзко и шутяТвоих преклонных лет любимое дитяЗлословлю. Но не твой гекзаметр, сердцу милый,Пытаюсь уколоть я эпиграммой хилой.Гекзаметр твой люблю читать и величать,Как всё, на чем горит руки твоей печать.Особенно люблю, когда с слепцом всезрячимОтважно на морях ты, по следам горячимУлисса, странствуешь, и кормчий твой ОмирВ гекзаметрах твоих нас вводит в новый мир.Там свежей древностью и жизнью первобытнойС природой заодно, в сени ее защитнойВсё дышит и цветет в спокойной красоте.Искусства не видать: искусство — в простоте;Гекзаметру вослед — гекзаметр жизнью полный.Так, в полноводие, реки широкой волныСвободно катятся, и берегов краса,И вечной прелестью младые небесаРисуются в стекле прозрачности прохладной.Не налюбуешься картиной ненаглядной,Наслушаться нельзя поэзии твоей.Мир внешней красоты, мир внутренних страстей,Рой помыслов благих и помыслов порочных,Действительность и сны видений, нам заочных,Из области мечты приветный блеск и весть,Вся жизнь как есть она, весь человек как есть, —В твоих гекзаметрах, с природы верных сколках(И как тут помышлять о наших школьных толках?),Всё отражается, как в зеркале живом.Твой не читаешь стих, — живешь с твоим стихом.Для нас стихи твои не мерных слов таблица:Звучит живая речь, глядят живые лица.Всё так! но, признаюсь, по рифме я грущуИ по опушке строк ее с тоской ищу.Так дети в летний день, преследуя забавы,Порхают весело тропинкой вдоль дубравы,И стережет и ждет их жадная рукаТо красной ягодки, то пестрого цветка.Так, признаюсь, мила мне рифма-побрякушка,Детей до старости веселая игрушка.Аукаться люблю я с нею в темноту,Нечаянно ловить шалунью на летуИ по кайме стихов и с прихотью и с блескомТкань украшать свою игривым арабеском.Мне белые стихи — что дева-красота,Которой не цветут улыбкою уста.А может быть и то, что виноград мне кисел,Что сроду я не мог сложить созвучных чиселВ гекзаметр правильный, — что, на мою беду,Знать, к ямбу я прирос и с ямбом в гроб сойду.7 мая 1853, Дрезден
