Очнусь – стол как операционный.Кабанья застольная компанийкана восемь персон. И порционный,одетый в хрен и черемшу,как паинька,на блюде – ледяной, саксонской,с морковочкой, как будто с соской,смиренный, голенький лежу.Кабарышни порхают меж подсвечников.Копытца их нежны, как подснежники.Кабабушка тянется к ножу.В углу продавил четыре стулацентр тяжести литературы.Лежу.Внизу, элегически рыдая,полны электрической тоски,коты с окровавленными ртами,вжимаясь в скамьи и сапоги,визжат, как точильные круги!(А кот с головою стрекозы,порхая капроновыми усами,висел над столом и, гнусавя,просил кровяной колбасы.)Озяб фаршированный животик.Гарнир умирающий поет.И чаши торжественные сводятнад нами хозяева болот.Собратья печальной литургии,салат, чернобыльник и другие,ваш хорменя возвращает вновь к Природе,оч. хор.,и зерна, как кнопки на фаготе,горят сквозь моченый помидор.* * *Кругом умирали культуры —садовая, парниковая, византийская,кукурузные кудряшки Катулла,крашеные яйца редиски(вкрутую),селедка, нарезанная, как клавиатураперламутрового клавесина,попискивала.Но не сильно.А в голубых листах капусты,как с рокотовских зеркал,в жемчужных париках и бюстахвек восемнадцатый витал.Скрипели красотой атласнойкочанные ее плеча,мечтали умереть от ласкии пугачевского меча.Прощальною позолотойпетергофская нимфа лежала,как шпрота,на черством ломтике пьедестала.Вкусно порубать Расина!И, как гастрономическая вершина,дрожал на столеаромат Фета, застывший в кувшинках,как в гофрированных формочках для желе.И умирало колдовствов настойке градусов под сто.* * *Пируйте, восьмерка виночерпиев.Стол, грубо сколоченный, как плот.Без кворума Тайная Вечеря.И кровь предвкушенная, и плоть.Клыки их вверх дужками закручены.И рыла тупые над столом —как будто в мерцающих уключинахплывет восьмивесельный паром.Так вот ты, паромище Харона,и Стикса пустынные воды.Хреново.Хозяева, алаверды!* * *
