Дорогой Лев Николаевич, сегодня хлынули у меня слезы, когда я начал читать Вашу статью: Верьте себе![220] и не мог дочитать, и так хорошо было, как давно, давно не было. Это то, что так нужно всем, всем нам, всем этим бедным, милым, дорогим моим блуждающим братьям, курсисткам, товарищам, революционерам, не смеющим верить себе, с которыми и я так мучаюсь. Милый и дорогой Лев Николаевич, я каждый день о Вас думаю как о самом лучшем старшем брате моем, которого и не смею тревожить по пустякам — с нечистою душою, — но сегодня слезы, может быть, смыли нечистоту хоть на время, и хочу написать о себе. — Я после свидания с Вами в сентябре живу в Петербурге. В воинское присутствие являлся, заявил, что не могу служить по убеждениям[221]. Мне сказали, чтобы я подал письменное заявление. Меня как вольноопределяющего<ся> — никуда не требуют и не тянут — а под страхом наказания — я сам обязан явиться в какой-нибудь полк записаться. Получив же ответ, что я должен подать письменное заявление об отказе, я решил его не подавать. Рассудил так в душе, что лезть и напрашиваться на страдание за идею я не должен, лучше довериться в этих делах судьбе, течению дел и воле Божьей, которая в них конечно скрыта. Мое дело — мое личное в душе, и не может касаться полков, заявлений и тому подобного делопроизводства. Если меня потребуют, я заявлю все, как я думаю и как верую. Ждал, что будет дальше. Полиция от меня паспорт отняла. Он кончался в октябре, и через дворника потребовала, чтобы я озаботился новым. Я ответил, что мне паспорт не нужен, а кому он нужен, пусть тот и озаботится о нем. Полиция меня оставила в покое и с тех пор живу без паспорта. Новый же паспорт мне без решения воинского дела они по своим законам дать не могут — так что и мой отказ от службы зависит теперь от того, когда начнут допытываться, отчего я живу без паспорта. Я же сам ничего в этом отношении не предпринимаю, мне ведь это все не нужно — и даже забыл об этом думать. Пишу же это теперь Вам, потому что чувствую потребность в каком-то честном отчете.
Пока я жил в Петербурге, — жил по силам честно, — молился — много — и писал книгу[222] — но чувствую, что это еще не то, и многое мучает и многое волнует и невольно ищешь укрепления в ком-нибудь другом, более опытном старшем брате. Скажу все по правде, хоть и будет длинно. Я чувствую, что жить без ручного труда нельзя, не должен больше. Летом пахал, косил — и так это и будет, но зимой мне в моей деревне труда не предвиделось — и кроме дела по воинской повинности, которое я боялся решать в деревне, чувствуя слишком упорное и горячее внимание к себе крестьян, которого, как я знаю, я не заслужил, — я не остался в деревне на зиму еще по одному внутреннему убеждению, потому что боялся зимы без книг, чувствуя себя душевно неопытным, не сильным. Отношение крестьян ко мне ставило меня в какое-то учительское отношение к ним, которого я не мог, не был — по слабостям своим — в состоянии переделать. Не знаю, могу ли я все это передать. Одним словом, мне нужно было удаление от крестьян — на время, чтобы после лета, после первого опыта новой жизни, все передумать, переварить. Рождался, напр., вопрос, не сделал ли я ошибку тем, что так резко круто изменил себя там — где в имении меня все крестьяне знали за барчука, невольно сопоставляли с другими господами моими родными и где мне физически эту перемену оказалось легко перенести, но м.б. труднее духовно — потому что открывались неожиданные опасности и соблазны духу.
