Я знаю, дорогой Лев Николаевич, что это все слабости думать об этом, но ведь все мы имеем слабости, и я вот сознаюсь в них, потому что этот вопрос меня мучает и сейчас. Идя в Петербург, я думал и все время волновался этим, не удастся ли мне и в Петербурге жить ручным трудом — или по крайней мере заниматься им. Но и это оказалось невозможным — и главным образом по внутренним соображениям. В Петербурге это сделать при моем положении, при моих связях — это значит выставлять свою добродетель на площадь. Бог даст, с Божьей помощью — все будет возможно всем, но я себя еще не чувствую внутренне зрелым и окрепшим на что-либо подобное — и вот теперь подступает настоятельный вопрос. Переменить окончательно жизнь на новую — пора — и по отношению к своим родным и к своим близким, любящим меня, я сделал уже все — чтобы их подготовить к этому шагу, за эти последние месяцы здесь в Петербурге, когда объявил им прямо, что пришел проститься с этим миром и не чувствую возможности возврата к нему. Прекратил свои литературные, революционные и другие связи — успел всех почти перевидать и со всеми мирно и в любви поговорить. Для друзей писал в это время книгу[223] — в которой думал им сказать то, что не мог еще сказать на словах — много читал — и сильно укрепился во всем новом мировоззрении, несмотря на частую борьбу, на многие сомнения и мучения. Но вот в чем вопрос. Дело, конечно, не только в новом внутреннем направлении жизни, но и во внешнем, потому что новое содержание требует и новых форм. Эта внешняя жизнь мне ясно рисуется в виде крестьянского труда, но в общине ли — или нет? Мое сознание, мое чистое, мое прямое и последовательное внутреннее “я” требует от меня страшного подвига — говорю страшного — потому что я его еще боюсь, и когда в первый раз пришла эта мысль, я испугался, я содрогнулся. С тех пор молюсь, терзаюсь, мучаюсь, может быть изменнически и предательски перед Богом — откладываю свое решение, жду Сашу Добролюбова здесь, думая, что он, м.б., что-нибудь разрешит мне, теперь вдруг пишу Вам. Если можете что ответить, то ответьте. Мысль, которая пришла ко мне та, что если жить в деревне, то и должен жить до конца последовательно — и не жить у мужика — работником, у которого мне очень хорошо жить, но который сравнительно богат — а работать уже прямо на бедных, на вдову рядом — которая с детьми и действительно несчастна и перебивается кое-как — и всеми забита. И знаю я ее давно, и мужа я ее покойного давно знал, и ребятишек ее знаю и люблю. Но сделать это трудно мне — и говоря уж о внешнем, как работать? Сумею ли до конца? хотя и старался этим летом, но у ней ведь и лошади нет — не говоря об этом, трудно — потому что это опять в том месте, где меня знают. Нужно быть очень смиренным для этого — поистине смиренным до конца в душе и не бояться казаться сумасшедшим, как и когда вдруг страшно кажется. Но с другой стороны, этот бы поступок решал другой вопрос об учительстве. Я чувствовал и чувствую, что и крестьяне в моей деревне не так живут, как нужно, но не смел говорить им это, и когда просили они меня учить их, отказывался, молчал. Я понимал, что словами не научишь, а что ли я буду учить их о том, правильна ли хлыстовская вера или православная — когда корень их жизни не такой — и вот думаю, что мой поступок бы решил разом все те вопросы, которые тут созрели. Делами можно только учить людей и жизнью, которая от Бога, а не словами. Но это все соображение — которое не может не рисоваться мне уже теперь, потому что это переменит мои отношения к тем крестьянам, у которых жил до сих пор и с которыми водился (они все сравнительно богатые, но и более развитые потому), — это соображение заставляет меня особенно глубоко задуматься — перед всем. Не беру ли на себя подвига свыше сил и правда ли от Бога эта мысль? И не нужно ли еще подождать, проверить себя, как-нибудь иначе еще послужить, пройти какую-нибудь предварительную ступень. Скажу прямо — моя деревня очень темная, и я очень одинок в ней — и кругом, несмотря на некоторых отдельных сектантов. — Мне жить в какой-нибудь готовой общине — как напр<имер> Саши Добролюбова — было бы в тысячу раз легче — но я бы нигде не нашел покоя, я это чувствую. Правильно ли это? Хорошо ли это? Еще есть страшная опасность для меня в моей местности — темные невежественные люди легко могут поклониться мне и так уж я боюсь этого. — Ведь это делается так независимо от меня. Из одной деревни далекой пришел уже при мне слух — что был у них сам царевич наследник — это был я. Это в связи с отказом моим от военной службы — меня тогда очень испугал. Итак думал о том, что должен сделать, что нужно, — я все-таки откладываю это — боюсь верить только себе, думаю, что для этого нужно какое-нибудь более властное авторитетное указание, и молюсь и жду его. Если можете что сказать, скажите.
