В коридоре имелась лишь одна дверь, и Курруэ ее загораживала. Она сложила руки на груди:
– Нет.
– Леди Курруэ, я все понимаю, но у меня осталось так мало времени, и мне нужны ответы…
– Слово «нет» на твоем языке значит что-то другое? Потому что по-сенмитски, я смотрю, ты не понимаешь!
Спор мог завести нас весьма далеко, но дверь в комнату вдруг приоткрылась. В щелку я ничего не видела. Там стояла тьма.
– Пусть говорит, – донесся глубокий низкий голос Нахадота.
Курруэ ненавидяще скривилась:
– Наха, нет.
Я вздрогнула – ничего себе! Она ему противоречит! Такого я еще не видела!
– Это ты виновата, что он сейчас в таком состоянии!
Я покраснела, но ничего не ответила. А что отвечать?
Курруэ права. Однако в комнате молчали. Курруэ сжимала и разжимала кулаки и всматривалась в темноту с очень нехорошей гримасой на лице.
– Если надо, я могу завязать глаза, – предложила я.
Что-то в воздухе такое загустело, какая-то застарелая ненависть, похоже. Курруэ ненавидит меня не за этот дурацкий разговор. Она… ах да, конечно. Курруэ ненавидит смертных вообще, весь род людской. Ведь она видит в нас виновников своего плена и рабства. А еще она думает, что Нахадот из-за меня повел себя безрассудно. Возможно, кстати, она и в этом права – не зря же она богиня мудрости. Поэтому я не обиделась, когда Курруэ уставилась на меня с ледяным презрением во взгляде.
– Дело не в зрении, – процедила она. – Тут важно все – твои ожидания. Страхи. Желания. Вы, смертные, хотите, чтобы он был чудовищем. И он в него превращается!
– Тогда я не буду хотеть ничего, – сказала я.
Сказала, улыбаясь, но во мне закипал гнев. Наверное, в ее слепой ненависти к человечеству была доля мудрости. Хотя если ждать от нас только плохого – что ж, нам будет трудно разочаровать ее. Но сейчас это не имело значения. Она стояла у меня на пути, а я должна была во что бы то ни стало завершить одно дело. Потому что потом я умру, и завершать его станет некому. И если понадобится, я прикажу ей отойти в сторону.
Она пристально глядела на меня – может быть, пыталась понять, насколько далеко простирается моя решимость. А потом покачала головой и презрительно отмахнулась:
– Ну и пожалуйста. Ты глупа. И ты, Наха, тоже глупец. Вы друг друга стоите.
И с такими словами Курруэ ушла от нас прочь, тихо ругаясь по-своему. Она скрылась за поворотом, бормотание стихло. Я подождала, пока прекратится и звук ее шагов – не затихнет, а именно что исчезнет, – а потом развернулась к открытой двери.
– Заходи, – сказал Нахадот.
Я покашляла, прочищая горло. Почему-то именно сейчас я очень нервничала. Ну почему, почему он внушает мне страх не когда надо, а когда совсем не надо?
– Прошу прощения, лорд Нахадот, – проговорила я. – Но возможно, лучше мне постоять снаружи. Если я могу повредить вам даже мыслью, если это и вправду так…
– Ваши мысли всегда мне вредили. Страхи, невысказанные желания. Они подталкивают и отталкивают меня, как молчаливые приказы.
Во мне все сжалось от ужаса.
– Я… не хотела стать еще одной причиной ваших страданий.
Повисло молчание. Я затаила дыхание.
– Моя сестра мертва, – очень тихо проговорил Нахадот. – Мой брат сошел с ума. Мои дети – те немногие, что уцелели, – ненавидят и боятся меня, хотя и почитают.
И тут я поняла: Симина обрекла его на пытку, но это пустяки по сравнению с тем, что он терпит веками. Мучения продлились несколько мгновений – по сравнению со столетиями горестного одиночества, к которым его приговорил Итемпас. А я стою и переживаю – ой, извините, я вам еще немножко больнее сделала…
Я открыла дверь и вошла.
В комнате царила абсолютная тьма. Я постояла рядом с дверью. Думала, глаза привыкнут. Но куда там… Дверь закрылась за моей спиной, и в полной тишине я наконец расслышала дыхание – медленное и ровное, совсем рядом.
Я вытянула руки и на ощупь пошла вперед. Очень хотелось надеяться, что боги в мебели не нуждаются. И в ступеньках тоже – а то ведь зацеплюсь и что-нибудь себе поломаю…
– Стой, где стоишь, – сказал Нахадот. – Рядом со мной сейчас… небезопасно.
А потом неожиданно мягко добавил:
– Но я рад, что ты пришла.
То был другой Нахадот – не смертный, но и не безумный зверь из страшной сказки, которую рассказывают долгими зимними ночами. То был Нахадот, который в ту, первую ночь меня поцеловал. Тот, кому я тогда все-таки пришлась по душе. Тот, перед которым я была беззащитна… Ну почти беззащитна.
Я глубоко вдохнула и попыталась сосредоточиться на мягкой пустой темноте перед собой.
– Курруэ права. Мне очень жаль. Симина наказала тебя, и это моя вина.
– Она сделала это, чтобы наказать тебя.
Меня передернуло:
– Тем хуже.
Он тихо рассмеялся, и я почувствовала, как колыхнулся воздух – будто теплой летней ночью повеял ветерок.
– Но не для меня.
Вот так вот.
– Я могу вам чем-нибудь помочь, милорд?
Я снова ощутила дуновение воздуха – на этот раз он пошевелил волоски на шее. И я вдруг представила его за спиной. Как он прижимает меня к себе и его дыхание поглаживает сгиб моей шеи.
