– Когда состоялась последняя церемония передачи власти?
– Декарта стал главой семьи лет сорок назад, – отозвалась Чжаккарн.
Матери, когда она умерла, было сорок пять.
– Она была слишком маленькой и наверняка не поняла, что произошло на церемонии.
– А она на церемонии не присутствовала, – сказал Сиэй. – Декарта приказал мне играть с ней – целый день играть, чтобы отвлечь от происходящего.
Вот это новость! С чего бы Декарте держать мою мать – и свою наследницу – в стороне от церемонии, в которой ей когда-нибудь пришлось бы участвовать? Мать была еще маленькой девочкой, но наверняка достаточно умной, чтобы понять, что к чему. Может, потому что нужно было убить слугу в ходе ритуала? Ну так все они жили в Небе, а слуги тут каждый день умирают. С чего бы Арамери, и тем более такому безжалостному, как дед, скрывать от ребенка правду жизни?
– А не случилось ли на церемонии чего-нибудь из ряда вон выходящего? – поинтересовалась я. – Вы, случайно, не пытались завладеть Камнем уже тогда?
– Нет. Тогда мы были еще не готовы. Церемония состоялась самая обычная – как сотни других до нее. Со дня нашего пленения мы навидались их достаточно. – Сиэй вздохнул. – Во всяком случае, так мне сказали. Сам-то я на ней не присутствовал, как ты понимаешь. По правде говоря, на ней никого не было. Из наших, я имею в виду. Только Нахадот. Они всегда заставляют его присутствовать.
Я непонимающе нахмурилась:
– А почему только его?
– На церемонию приходит Итемпас, – сказала Чжаккарн.
Я вытаращилась на нее, разинув рот. Небесный Отец – здесь?! Вот прямо приходит прямо сюда? Вот сюда-сюда, в этот дворец?! Чжаккарн меж тем невозмутимо продолжала:
– Он лично приветствует нового правителя из рода Арамери. Потом предлагает Нахадоту свободу – если он поклянется служить Итемпасу. До сих пор Наха всегда отказывался, но Итемпас знает, что его природа изменчива и Наха может передумать. Потому и спрашивает – каждый раз.
Я потрясла головой – все-таки благоговение, воспитанное жрецами, никуда не делось. Небесный Отец присутствует на церемонии передачи власти. На каждой церемонии. Он придет и на эту. Увидит, как я умру. И благословит это.
Чудовищно. И этому чудовищу я всю жизнь поклонялась.
Чтобы вынырнуть из бурлящих в голове мыслей, я больно ущипнула себя за переносицу:
– А в прошлый раз – кто стал жертвой? Кто-то вроде меня? Несчастный родственник, которого силком вернули в уютный семейный кошмарик?
– Нет, нет, – покачал головой Сиэй.
Он встал, потянулся, а потом перегнулся пополам и пошел на руках – крайне неустойчиво болтая ногами в воздухе!
Выдыхая слова, он тяжело дышал – трюк давался ему нелегко:
– Глава клана Арамери… должен быть готов… убить… любого в этом дворце… по велению Итемпаса. А чтобы доказать, что он к этому готов… будущий глава клана… должен принести в жертву… кого-нибудь из близких.
Я задумалась.
– А поскольку ни у Симины, ни у Релада близких нет, выбрали меня?
Сиэй покачнулся сильнее, перевернулся и перекатился в стоячее положение. И принялся как ни в чем не бывало рассматривать ногти:
– Наверное, да. Поэтому. Никто на самом деле не знает, почему Декарта выбрал тебя. А для него жертвой стала Игрет.
Имя показалось мне смутно знакомым: ну-ка, ну-ка, я ведь даже лицо припоминала, но кто же это?
– Игрет?..
– Его жена. Твоя бабушка со стороны матери. Киннет разве не сказала тебе?
Ты все еще сердишься на меня?
Нет.
Быстро же ты успокоилась.
А какой смысл сердиться? Гнев ни к чему не ведет.
Хм, не могу с тобой согласиться. Я думаю, что в гневе скрыта огромная сила. Если ее использовать по назначению. Хочешь, я расскажу тебе одну историю, и ты сразу поймешь, что я права? Некогда жила на свете маленькая девочка, и надо же было такому случиться, что отец девочки убил ее маму.
Какой ужас!
Да, ты знаешь, какое это страшное предательство. А девочка была еще слишком мала, когда это случилось, и от нее скрыли правду. Возможно, ей сказали, что мама ушла из семьи. Или что она исчезла – в их мире такое случалось нередко. Но маленькая девочка была очень умной, и она очень любила маму. И она сделала вид, что поверила в то, что ей рассказывают, а на самом деле просто ждала удобного случая, чтобы узнать правду.
И вот она выросла, и стала еще умнее и мудрее, и начала задавать вопросы – но не своему отцу. И не тем, кто говорил, что любит ее. Им она не доверяла. Она расспрашивала своих рабов – ведь те ее ненавидели. Она расспрашивала молодого и невинного писца, который без памяти влюбился в нее, – потому что тот был очень талантливый и им можно было вертеть по своему усмотрению. Она расспрашивала врагов – еретиков, которых ее семья преследовала поколение за поколением. У них не было причин лгать ей, и так, по кусочкам, она узнала всю правду. И тогда она обратилась мыслями, и сердцем, и волей – а надо сказать, что воля у нее была железная, – к мести. Потому что когда дочь узнаёт, что мать убили, она идет мстить.
Да. Понимаю. Но вот что интересно. А эта маленькая девочка – она любила своего папу?
