– Я создал субстанцию, из которой родилась вселенная. Неужели ты думаешь, что для меня белые нитки – это нечто запредельно сложное?
Я весело рассмеялась шутке… Шутке?! И тут я снова так удивилась, что даже перестала смеяться. Раньше он не шутил. К чему бы это?
А он погладил меня по щеке, резко посерьезнев. И меня поразило, что хотя он пытался выглядеть как человек, он вовсе не походил на себя дневного. Внешне он человек – но движения, скорость, с которой на лице сменялись выражения, глаза – все это выдавало его подлинную природу, скрывавшуюся под маской. Странно, что другие люди на балконе этого не видят – и не разбегаются в стороны с дикими криками. Ну как же, Ночной хозяин – здесь, в двух шагах от гостей!
– Мои дети думают, что я безумен, – проговорил он, нежно поглаживая мою щеку. – Курруэ считает, что, поставив все на тебя, я слишком рискую. Она права.
Я нахмурилась, ничего не понимая.
– Но моя жизнь по-прежнему принадлежит вам. Я не нарушу уговора – хотя и не сумела выиграть состязание наследников. Вы добросовестно выполняли договор.
Он вздохнул и, к моему удивлению, наклонился, и наши головы соприкоснулись.
– Даже сейчас ты говоришь о своей жизни, как о товаре. О чем-то, что можно приобрести в обмен на нашу «добросовестность». Но мы поступили с тобой отвратительно.
Я стояла и не знала, что ответить, настолько меня потрясли его слова. И тут меня посетило нечто похожее на озарение: а ведь Курруэ именно этого и боялась. Ее пугало в Нахадоте обостренное, но переменчивое чувство чести. Он начал войну, чтобы излить свое горе после гибели Энефы, он стал рабом и обрек на рабство детей – только потому, что из чистого упрямства отказывался простить Итемпаса. Он мог бы иначе повести себя с братом – и тогда вселенной бы не грозила гибель, а тысячи людей и богов остались бы в живых. Но такова уж природа Ночного хозяина: если ему что-то дорого, он ведет себя неразумно и совершает безумные поступки.
И вот теперь оказывается, что я ему дорога.
Это льстит. Но и пугает. Я даже представить себе не могла, что он может сделать в подобных обстоятельствах. А самое главное, я поняла, каковы будут последствия. Через несколько часов я умру, а он останется оплакивать меня – вечно.
Странно. Но от этой мысли у меня сжалось сердце.
Я взяла его лицо в ладони и вздохнула, прикрывая глаза, – хотела почувствовать то, что скрывалось за маской.
– Мне очень жаль, – сказала я.
Мне и впрямь было очень, очень жаль его. Я не хотела причинять ему боль.
Он не двинулся, и я тоже стояла неподвижно. Как же хорошо вот так прижаться, опереться – и отдохнуть в кольце его рук. Все это было иллюзией, но впервые за долгое время я чувствовала себя в безопасности.
Я не знаю, сколько мы стояли на том балконе, но мы оба услышали, что теперь играет другая музыка. Я выпрямилась и осмотрелась: те немногие гости, что прогуливались по дворику, ушли. Значит, уже полночь – и время главного танца. Главного события вечера.
– Хочешь пройти в зал? – спросил Нахадот.
– Конечно нет. Я хочу остаться здесь, с тобой.
– Этот танец посвящен Итемпасу.
Я непонимающе поглядела на него:
– А мне-то что?
Он улыбнулся, и мне разом стало теплее на душе:
– Неужели ты отвернулась от веры предков?
– Мои предки поклонялись тебе.
– И Энефе. И Итемпасу. И нашим детям. Немногие народы поклонялись всем троим – но дарре были из их числа.
Я вздохнула:
– С тех пор прошло много времени. Слишком многое изменилось.
– Ты изменилась.
Я не возразила, ибо это чистая правда.
И вдруг, неожиданно для себя, я сделала шаг назад и взяла его руки в свои:
– Станцуем? В честь всех богов?
Надо же! У меня получилось удивить его! Как приятно!
– Я никогда не танцевал в собственную честь…
– Значит, сегодня будет первый раз, – пожала я плечами, и подождала, когда снова зазвучит припев, и повлекла его за собой – шаг, шаг, еще шаг. – Все когда-нибудь случается в первый раз.
Нахадота это веселило, и двигался он непринужденно и грациозно – несмотря на сложность шагов и фигур. Дети из благородных семей обязательно учились танцам, но мне они никогда не нравились. Амнийские танцы напоминали мне самих амнийцев – чопорные, холодные, помешанные на внешних приличиях в ущерб радости жизни. Но здесь, на темном балконе под безлунным небом, танцуя в паре с богом, я улыбалась, кружась и поворачиваясь. С ним получались все фигуры – он уверенно вел, осторожно направляя меня ладонями. Приятно, когда партнер скользит, как ветер, – всегда попадаешь в ритм. Я прикрыла глаза, слегка наклоняясь при поворотах, и радостно вздохнула, когда музыка сменилась и зазвучала мелодия, подходящая к моему настроению.
А когда музыка смолкла, я прижалась к нему. Мне хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно. И не только из-за того, что должно случиться на рассвете.
– А завтра ты будешь рядом? – спросила я, причем спросила про настоящего Нахадота, а не дневного двойника.
– На время церемонии мне разрешено оставаться самим собой даже при дневном свете.
– Чтобы Итемпас мог спросить тебя, не желаешь ли ты вернуться к нему.
Его дыхание пощекотало волосы, послышался тихий, холодный смешок:
