Декарта стоял в дальнем конце зала, тяжело опираясь на элегантную трость из даррского дерева. Она ему, без со мнения, понадобилась, чтобы взобраться по спиральной лестнице, которая вела в комнату. За ним и над ним расстилалось небо в подсвеченных рассветом облаках. Они сбивались в кучерявые кучи и наплывали мелкой рябью, похожей на нитку жемчуга. Облака выглядели уныло – серые, как мое мерзкое платье, и только на востоке их уже позолотило и выбелило встающее солнце.
– Поторопитесь, – сказал Декарта и показал, где кому предстоит стоять на круглом полу комнаты. – Релад – сюда. Симина – туда, напротив него. Вирейн, ко мне. Йейнэ – туда.
Я безропотно повиновалась и встала перед белым постаментом безо всякого орнамента. Он доставал мне до груди. Наверху чернело отверстие с ладонь шириной – жерло шахты, ведущей от ублиетты. А над отверстием висел в воздухе, ничем не поддержанный, маленький темный предмет. Весь сморщенный, увядший, более всего похожий на комок грязи. И это – Камень Земли? Вот это уродливое непонятно что?
Оставалось утешаться лишь тем, что бедняга в ублиетте уже мертв.
Декарта помолчал и смерил злым взглядом выстроившихся за моей спиной Энефадэ.
– Нахадот, ты можешь занять свое обычное положение. Что до остальных, то я не приказывал вам присутствовать на церемонии.
К моему удивлению, подал голос Вирейн:
– От их присутствия произойдет лишь благо, милорд. Отец Небесный будет рад увидеть своих детей – даже тех, кто его предал.
– Какому отцу приятно видеть детей, которые обратились против него? – И Декарта перевел холодный взгляд на меня.
Интересно, сейчас он видит меня? Или глаза Киннет на моем лице?
– Я хочу, чтобы они остались, – проговорила я.
Он не изменился в лице – только слегка поджал и без того тонкие, в ниточку, губы.
– Хорошие же у тебя друзья – пришли посмотреть, как ты умираешь…
– Мне будет тяжело без их поддержки, дедушка. Скажи мне, когда ты убивал Игрет, разрешил кому-нибудь стоять с ней рядом?
Он выпрямился – как необычно для старика. И в первый раз за все время я увидела в нем тень человека, каким он был когда-то: высокий и надменный, как настоящий амниец, прекрасный и страшный в своем великолепии, как моя мать. Надо же, а ведь они и в самом деле похожи… Правда, теперь для своего роста он был слишком худ, и худоба эта смотрелась болезненно.
– Я не собираюсь отчитываться тебе в моих действиях, внучка.
Я кивнула. Краем глаза я видела остальных – они внимательно наблюдали за диалогом. Релад выглядел встревоженным. Симина злилась. Вирейн – а вот что чувствовал он, понять невозможно. Но он смотрел на меня очень пристально – с чего бы это?.. И тем не менее я не могу себе позволить отвлекаться на такие мысли. У меня остался последний шанс узнать, почему умерла мать. Я все еще полагала, что это сделал Вирейн, – и это по-прежнему казалось мне странным. Он же любил ее. Но вот если он выполнял указания Декарты…
– Тебе не нужно отчитываться. Я могу догадаться сама. Когда ты был молод, ты в точности походил на этих двоих… – И я указала на Релада и Симину. – Тебя интересовал только ты сам – и радости жизни. Жестокий, самовлюбленный юнец. Но все же не такой бессердечный, как остальные, правда? Ты женился на Игрет, она тебе и впрямь была дорога, иначе бы твоя мать не приказала принести ее в жертву, когда настало время передать власть. Но ты любил власть больше, чем Игрет, и ты согласился на сделку. Ты стал главой клана. А твоя дочь стала твоим смертельным врагом.
Губы Декарты задрожали. Трудно сказать почему – то ли чувства нахлынули, то ли паралич давал себя знать.
– Киннет любила меня.
– О да, любила, – отозвалась я. – И я думаю, что ты убил ее.
Лицо старика исказилось от боли. Так тебе и надо. Впрочем, мне-то какая от этого выгода – война проиграна, а последствия этой стычки – ничтожны. Я все равно умру. И пока моя смерть будет залогом исполнения желаний столь многих – моих родителей, Энефадэ, моих собственных, – я не смогу принять ее. Мое сердце исполнено страха.
Несмотря на это, я оглянулась на выстроившихся за спиной Энефадэ. Курруэ отводила глаза, а вот Чжаккарн ответила взглядом на взгляд и уважительно склонила голову. Сиэй жалобно замурчал – и в этом нечеловеческом звуке проступало совершенно человеческое горе. Я почувствовала, как глаза заплывают слезами. Какая глупость, если вдуматься. Да, я сегодня умру – но какая разница? По сравнению с бесконечностью его жизни моя – просто миг. Странно, ведь умереть предстоит мне, но почему я уже так тоскую по нему?
А потом я посмотрела на Нахадота. Он припал на одно колено, над ним грузно нависли серые облака-оковы. Конечно, в святилище Итемпаса они непременно поставят его на колени. И он смотрел на меня, а не на светлеющее восточное небо. Я ожидала, что встречу бесстрастный взгляд, но нет. Глаза его были полны стыда, печали и ярости, которая некогда сокрушала планеты. А еще я увидела в них другое чувство – но назвать его не решилась.
