– Встречаемся прямо там, – сказала Фран. – Ты обещал, помнишь?
И вот Алекс уже вел меня к остальным, крепко держа двумя руками за плечи и нашептывая мне в ухо:
– Ох, Чарли. Неужели до тебя еще не дошло? Шевелись, шевелись, давай, пожелай им доброй ночи, пока они не затянули следующую песню.
Дом стоял на Авеню, которую в обиходе прозвали, когда это еще что-то значило, «Миллионерская миля». В этом хвойном Беверли-Хиллз жили промышленные магнаты, ведущие местных теленовостей, респектабельные гангстеры и горстка актеров, поднявшихся на детективных сериалах семидесятых годов. Номера домов здесь презирались. Вместо них использовались манерные, псевдозагородные имена, которые заставляли вспомнить Общество по охране памятников: «Мраморный дом», «Каменный коттедж», «Гора», «Остролист». На моем клочке бумаги было нацарапано «Сосны», и я довольно долго метался из стороны в сторону по широкой безмолвной улице, вглядывался в столбы ворот перед особняками, прятавшимися за высокими живыми изгородями, и наконец отыскал внушительную, непроницаемую, искусственно состаренную стальную доску, напоминавшую шлюзовую перемычку грузового космического корабля.
Время шло: двадцать минут, тридцать, близилась полночь, а я таился, как грабитель, оценивающий обстановку. Полиция с особым рвением охраняла Миллионерские ряды. У меня в бумажнике лежали ворованные скретч-карты и наличка из кассы. А вдруг меня станут допрашивать и я расколюсь? Присев на бордюр, я слушал, как пощелкивают – клик-клик-клик – автоматические дождевальные установки, присматривался к летучим мышам на фоне лилового неба и провожал взглядом лисицу, которая преспокойно бежала трусцой посередине проезжей части, будто тоже искала, где сегодня вечеринка. Минутная стрелка достигла двенадцати, и я, уже трезвый, развернул велосипед в обратную сторону.
Но тут подъехало такси; из окна высовывалась голова Алекса.
– Не-е-е-ет! Стой, ты куда!
Преобразившиеся, они высыпали на травянистую обочину: первым Алекс, в серой атласной рубашке, расстегнутой до середины груди; за ним Хелен, все в том же комбинезоне с открытой спиной, но зато с залитыми лаком сталагмитами на голове и в боевой раскраске, с двумя жирными, словно прочерченными толстым фломастером линиями подводки на нижних веках, и, наконец Фран, в черном платье рубашечного покроя, больше похожем на ночную сорочку, отделанную кружевом по вырезу и подолу, но все в тех же адидасовских кроссовках.
– Заезжали ко мне переодеться, – объяснил Алекс, расплачиваясь с водителем. – Ты, надеюсь, не в обиде.
Фран одернула платье:
– Ну как?
– Чудесно, – сказал я.
– Ослепительно выглядит, правда? – подхватил Алекс. – Это пеньюар моей матушки. То, что доктор Фрейд прописал.
– Мне кажется, Алекс, такой наряд не совсем подходит к случаю, – сказала Фран.
– Ерунда. Считай, что это нижнее белье в качестве вечернего туалета.
– А у меня вечерний туалет в качестве нижнего белья, – сказала Хелен.
– Вот это, по-моему, я зря надела. – Фран тронула на плече красную бретельку бюстгальтера.
– Конечно зря! – поддержал Алекс. – Снимай! Тут все свои.
– Не уверена.
– Ну тогда потом. Еще не вечер.
– Да и это тоже как-то… – Она коснулась рта, накрашенного в форме бабочки; помада, словно размазанная большим пальцем, выходила за контуры губ. – Что скажешь? Это работа Алекса.
– Круто. – Больше я ничего не смог выдавить.
– Как… в пантомиме.
– Так и задумано, – сказал Алекс. – В стиле театра кабуки. Здесь, пипл, будет серьезное мероприятие, не то что вчерашняя тусовка а-ля «Багси Мэлоун». Придется делать над собой определенные усилия. Да, кстати… – Из пакета универмага «Теско» он извлек на ладони, как на подносе, аккуратный белый прямоугольник, а потом, приподняв его жестом фокусника, взялся за один угол – и оказалось, что это рубашка. – Дарю.
– Я не смогу это надеть.
– Чарли, у тебя вид как у юного почтальона. Тебя в таком прикиде не пропустят. Переодевайся.
– Что, прямо тут?
– Ой, какие мы стеснительные. Ну спрячься за какую-нибудь машину.
Прихватив кончиками пальцев рубашку, я отошел в сторону и повернулся спиной. Стало понятно, что поигрывать мускулами, пока переодеваешься, не так-то просто; более того, стаскивая футболку через голову, я осознал: дезодорант «Ацтек», использованный утром, давно выдохся. Своей старой футболкой я протер шею и подмышки от пота и грязи. Новая рубашка – дорогая и качественная – поражала своей белизной и пахла свежестью, приятная тяжесть ткани холодила кожу, и надевать такую вещь казалось святотатством. В школьные годы я носил только не требующие глажки белые нейлоновые сорочки, которые продавались по три штуки в упаковке. А у этой на ярлычке значилось «Диор». Я попытался было ее заправить…
– Нет, оставь так, – сказала Хелен. – Покажись-ка.
Повернувшись, я расправил плечи, приосанился, сделал вид, что сунул руки в несуществующие карманы.
– Сойдет, – заключил Алекс. – Ну что, мы готовы?
Он жестом подозвал нас подойти поближе, прямо к камере видеонаблюдения.
– Групповое фото! Улыбочку! Скажем «имени-и-и-и-и-и-нники»!
