Начинало светать. Бой вспыхнул с новой силой. То на одном, то на другом участке завязываются рукопашные схватки, беспрерывно рвутся гранаты, строчат пулеметы, щелкают винтовочные выстрелы. Никто не заметил, как упала граната рядом с пулеметом Терешкина, и, пошипев две-три секунды, оглушила его своим взрывом. Осколком лейтенанту перебило руку выше локтя. Через несколько минут взрывом снаряда его пулемет был исковеркан, а сам Терешкин получил третье ранение, на этот раз в бедро. Истекая кровью, Терешкин с трудом перебрался на правый фланг, где вел бой лейтенант Христолюбов, а оттуда — к палатке, на перевязку.
Искалеченный, но готовый и дальше сражаться, вернулся Терешкин к бойцам. Своей отвагой он воодушевлял пограничников на ратные подвиги, руководил новыми контратаками. Он получил еще четыре ранения, но не покинул поле боя. И только после восьмого по счету ранения он потерял сознание. Тогда кто-то из командиров снял с себя плащ, в рукава его бойцы просунули винтовки, а концы плаща подвязали ремнями. На сделанные таким образом носилки пограничники положили раненого лейтенанта и ползком (подняться было нельзя) понесли его в безопасное место.
— Оставьте меня и спасайтесь сами, — проговорил очнувшийся Терешкин. — Вы еще молоды.
— Спасемся или погибнем, но вместе, — ответил Батаршин.
— Батаршин, — признал Терешкин.
— Слушаю вас, товарищ лейтенант.
— Вы здесь? Оставьте меня...
Батаршин... Позавчера он посылал Батаршина с группой бойцов на помощь лейтенанту Махалину. Некоторое время эта группа держала оборону у самой черты границы, в двухстах метрах от Заозерной. Вечером 30 июля он поручил Батаршину охранять ответственный участок — падь, где вероятнее всего мог накапливаться противник. На этом участке в ночь с 30 на 31 Батаршин и вступил в первый для него бой. Вместе с несколькими пограничниками он дрался против роты японцев. Потом выполнял обязанности связного. При свете взрывов, под градом пуль, он разыскивал командиров отделений и передавал им приказания Чернопятко. Под утро, после многочасового боя, когда появилось много раненых, ему поручили обеспечить их эвакуацию. Выполняя эту задачу, он и встретился с начальником заставы.
«Спасемся или погибнем, но вместе», — ответил Гильфан лейтенанту. В этих словах был весь Батаршин: все сделать, все предпринять, но спасти товарищей, любимого командира.
Нелегко было это сделать под ураганным огнем противника. Кругом свистели пули, иссякли силы, раненые часто останавливались. Гильфан уползал вперед, осматривая местность и, убедившись, что впереди относительно безопасно, возвращался, чтобы помочь товарищам продвинуться еще на несколько метров. После одной из таких разведок Батаршин сказал: «На нашем пути танкетки. Миновать их никак нельзя. Чьи они — неизвестно. Я пошел. — Он приготовил гранату, взял в руку наган. — Если у танкеток наши — вернусь с помощью». Раненые, оставшиеся в камышах, с волнением наблюдали за Гильфаном. К счастью, танкетки оказались советскими. Они первыми из подразделений Красной Армии прибыли на помощь пограничникам.
Более двух километров от сопки до берега озера раненые ползли по камышам. С помощью Батаршина они преодолели это расстояние. Затем им надо было переправиться через неширокую излучину озера. Измученным людям, конечно, сделать это было не под силу, тем более, что каждый с собой нес оружие. И здесь пришел на помощь Батаршин. Он предложил всем раздеться и восемь раз переплывал с берега на берег, помогая товарищам, переправляя их оружие и обмундирование. Переплывая озеро в первый раз, Гильфан обронил в воду наган. Но он не забыл и о нем. Когда все восемь человек с их оружием и одеждой были на той стороне озера, он вернулся и разыскал на дне оброненный револьвер.
А на Заозерной продолжался бой, жаркий, напряженный. После Терешкина общую команду принял на себя помкомвзвода Чернопятко. Своим героизмом и отвагой он воодушевлял бойцов, проявляя поистине богатырское самообладание, находчивость, смекалку. Он успевал всюду, где было опасно: то он ложился за пулемет и поливал свинцом японцев, то поднимал пограничников и вел их в атаку.
Так же как Бигус и Кособоков на Безымянной, Чернопятко на Заозерной заметил, что японские гранаты, летевшие в наши окопы, не разрываются в воздухе. Помкомвзвода использовал это «свойство» японских гранат и успешно возвращал их назад. Гранаты рвались в цепи наступающих японцев. Примеру Чернопятко последовали и другие пограничники, у которых уже иссяк запас своих гранат. «Можно воевать. Гранат хватит. Японцы снабжают ими неплохо», — кто-то бросил шутливо. «Этого источника не хватит — зубами рвать будем врага, а не отпустим с родной земли», — сказал Чернопятко.
Утром, когда чуть забрезжил рассвет, из живых в окопе остался только один Иван Чернопятко. Один и без боеприпасов. Свои последние две гранаты он израсходовал с особой расчетливостью, сразив наиболее близко подобравшуюся к окопу группу японцев. Потом он схватил наган, но и он умолк после второго выстрела: кончились патроны.