Мелисса медленно открыла ресницы, как сонные люди поднимают жалюзи к небу, чтобы увидеть этот скользкий миг. Перед глазами все кружило. Знаете, когда вы летите на высоких каруселях, танцуя в определенном круге воздуха, собираете руками потоки и замечаете лишь редкие детали планеты. Затылок сильно болел. Мелисса чувствовала, как липкая кровавая жидкость склеивает кончики ее волос, изменяя цвет. Цвет, подобный тому, что люди называют счастьем. Оттенок радостных улыбок, тепла и доброты. Кровь все еще сочилась из раны. Девушка хотела коснуться головы руками, но с ужасом обнаружила, что ее запястья пристегнуты к старой батарее. Стальные браслетики сжимали кисти, но не так сильно, как на свалках прессуют машины, скорее так, как держит любящая рука. Знаете, когда через кисть можно почувствовать, как медленно по венам бежит кровь, лопаясь в надутых пузырьках, как стучит сердце, охваченное пламенем эмоций. Ее черные чулки были слегка порваны. Нет, не так. Лишь один из них. Да и то, это нельзя было назвать дыркой, скорее тонкая затяжка, которая подчеркивала красоту ее ног. Мелисса закрыла глаза, стараясь унять размытые картины. Веки вновь распахнулись.
Подвал. Старые зеленые стены с грязной краской на них сжимали помещение с четырех сторон. Казалось, этот подвал – потерянные звенья искусства. В нем было все. Фарфоровые вазы украшали старый комод, выполненный в стиле девятнадцатого века, с глубокими резными узорами. Мольберт, который находился у дальнего угла, уныло стоял в одиночестве, вдыхая собственную пыль. Как же давно к нему не прикасались кисти мастеров. Наверное, холсты имеют свойства скучать. Ведь, каждый из них мечтает стать чем-то великим, красивым, не обычным белым листом бумаги, а тем шедевром, которым будут восхищаться поколения. Нет, не творцом, лишь красками на этом холсте. Казалось, даже можно было услышать, как плачет мольберт. Невысокий стул впивался в бетонный пол, словно высасывая через него всю красоту, отдавая лакированными гранями изысканности. Он отлично сочетался с дубовым письменным столом. Подсвечник удерживал в себе расплавленный воск, чтобы тот не вылился через край, пачкая листы обнесенные буквами из чернильницы, стоящей на тумбе, старой и разбитой. Школьная доска, покрытая грязной тряпкой, похоже, это была некогда белая простыня, находилась около стены, наверху которой, прямо около самого потолка, виднелось маленькое пыльное окошко. Оно было слегка приоткрыто так, что легкий ветерок колыхал тряпку, закрывающую доску. Холодный бриз. Этот ветерок наполнял ароматом жизни и боли. Казалось, в нем готовы были утонуть миллионы мельчайших частиц, танцующих в воздухе, обнимающих друг друга за талию. В подвале так тихо, что можно было услышать даже их поцелуи. Лишь изредка звук цепи врывался в пустоту, разрывая ее, как лист бумаги с неоконченной главой.
Тяжелая дверь открылась. Белый свет из окошка пронзил глазок, упав блеклым пятном на впавшую щеку Макса. Парень держал в своих руках поднос с едой и кружечку зеленного чая, аромат которого быстро заполнил комнату. Запах мяты и лимона. Приторный аромат утра.
- Что происходит? – спросила Мелисса – Макс! Что ты делаешь?!
Парень не отвечал ей. Он лишь медленно спускался по нескольким ступенькам, которые вели на бетонный пол. Парень даже не видел лица Мелиссы, зато улавливал черты ее тела. Вместо штрихов ее лика, рисовались помехи. Знаете, такие шумные и противные телевизионные помехи. Не было ни глаз, ни уст, ни носика, лишь бесконечные серые линии. Девушка без лица, но с шикарным телом. Она, можно сказать, сидела на полу, вытянув ножки, обтянутые чулками, вперед. Мелисса тяжело дышала, а ее грудь вздымалась, создавая напряжение пуговкам ткани. Макс зацепился свитером за гвоздик, проткнувший черную нейлоновую ткань. Парень даже не слышал голоса девушки, лишь бесконечное шипение.
- Макс! Ты меня слышишь?! Что ты делаешь?!
Щелк. Помехи ушли, оставив лишь едкий запах паленых проводов. Лицо Мелиссы рисовалось заново. Но с одним исключением. Ее глаза. Они были аккуратно заштопаны, словно самые лучшие профессионалы мира проводили эту операцию. Такие тонкие и изящные швы полосовали ее веки, не позволяя им открыться. Нити были окрашены в кровавый цвет стыда. И этот гнойный запах въедался в ноздри. Гной, который был зашит внутри век. Его капельки сочились через маленькие щелочки глаз, стекали по щекам и падали на пол. А может это были просто слезы? Липкие и пахучие слезы.
- Макс! – повторила Мелисса – Что ты делаешь?
Молодой человек поставил поднос рядом с девушкой. Сжав свободной рукой в кармане фиолетовую баночку с пилюлями. Макс ничего не говорил. Он лишь достал из резаного комода длинную цепь с оковами на ее конце. Щелк. Металлический круг обхватил ногу девушки, собрав ее чулочек в замысловатой складке. И снова это были не те тяжелые объятия, скорее теплота, как матери прижимают к себе своих мертвых детей, рыдая. Ласка в вуали безысходности. Щелк. Наручники с кистей девушки упали на бетонный пол, создав оглушительный грохот.
