— Хотите взглянуть? — спросил он почти между делом. — Моя стоит в марине Баошана. Всего полчаса пути. Я бы с удовольствием показал. Вы ведь после обеда никуда не торопитесь?
Действительно, не тороплюсь. До вечера — свободен. Я кивнул.
— Вот она, Юджин, — с ноткой гордости в голосе сказал Гилберт, махнув рукой в сторону дальнего причала.
На воде покачивалась красавица — длинная, стройная яхта с ослепительно белыми бортами и высокой, почти театральной трубой, уходящей в небо. Даже стоя на месте, она выглядела стремительной. Чуть выше ватерлинии блестели золотые буквы: «Krista».
— Построена в Англии, на верфях Thornycroft, — начал банкир, когда мы шагали по трапу. — Сто футов, представляете? Самый современный паровой двигатель, идеальные обводы корпуса. По правде сказать, досталась по случаю. Но я её полюбил.
Палуба была выстлана тесно подогнанным тиком, пахнущим древесной смолой и воском. Всё — от лееров до медных кнехтов сверкало, как начищенный хрусталь. Это была не просто яхта, а манифестация belle époque. Машинально я отметил: её холили, будто любимого скакуна перед выставкой.
— Её строили под средиземноморские регаты и трансатлантические переходы. Максимальная скорость — двадцать узлов. Да, на угле. Но для такого класса — вполне экономично. Инженеры постарались.
Главная палуба была широкой, свободной от лишнего: лишь шлюпки, трапы, вентиляционные раструбы. Я прикинул — человек двадцать вместится легко, даже с комфортом.
— Десять матросов, капитан, его помощник и кок, — отчитался Гилберт, угадав мой взгляд. — Вся команда с опытом. Британцы и пара норвежцев. Умеют держать курс даже в самую сволочную погоду.
Салон оказался настоящей гостиной: полированное дерево, глубокие диваны, гравюры на стенах. Ни грамма вульгарного шика — только элегантная добротность.
— Шесть кают. Две люксовые наверху, остальные четыре пониже, — повёл он меня дальше. — Все с санузлами. Ванная, зеркало, шкаф — как положено.
Мы спустились в машинное отделение. Там царствовал другой мир — прохлада, запах машинного масла и влажного угля. Огромные котлы блестели, как пушки на параде. Всё было в таком порядке, что хоть стерильные салфетки застилай.
— Немец-механик требует, чтобы всё было «по инструкции». Подчиненные боятся к нему близко подойти, — усмехнулся Гилберт. — Но я доволен. Эти машины, знаете ли, с норовом. Их надо чувствовать.
Вернувшись наверх, я вдруг ощутил: шум Шанхая будто остался за стеклом. Здесь было только солнце, вода, дерево, и этот воздух — с привкусом меди, тика и далёких маршрутов.
Гилберт замолчал. Его лицо — с минуту назад довольное, уверенное — стало отстранённым. Он смотрел на горизонт, как человек, который уже попрощался с мечтой.
— Вы так яхту расписываете, будто продаёте, — сказал я, положив руки на массивное деревянное штурвальное колесо. Прямо захотелось крикнуть «отдать швартовы!». Впрочем, мой яхтенный опыт ограничивался в Петербурге больше ресторанной частью клуба, чем морской.
— Так и есть, — выдохнул он. — После начала войны все гонки свернули. А яхта… простаивает. Вы же понимаете: экипаж, уголь, стоянка, обслуживание — тысячи фунтов в год. «Криста» просто сжигает деньги.
Он повернулся, в глазах — тоска по тонущей инвестиции.
— Хочешь разорить человека — подари ему эсминец, — усмехнулся я.
— Я выставил её на продажу. Только кто ж купит в такое время? Все вкладываются в оружие, в заводы. А яхты… роскошь без пользы. Сегодня не до них.
Я слушал, а сам осматривал палубу, раструбы, шлюпки, просчитывал расстояния. Его слова эхом гуляли в голове: «никому не нужна… простаивает… стоит без дела…»
И в этот момент, среди запаха тика и соли, бликов на лакированных поверхностях, тепла полуденного солнца, внутри что-то словно щёлкнуло.
Я посмотрел на яхту. Потом на Гилберта. И произнёс, сам удивившись тону:
— Она нужна мне.
В итоге мы договорились об аренде сроком на год с возможностью продления. Сама аренда — символический один фунт, но все накладные расходы — за мной. Пожали руки и разъехались.
Поймал себя на мысли, что действую, будто Агнесс уже здесь. А как иначе? Начнешь сомневаться — спугнешь судьбу. Нет уж, только так.
Стоило мне войти в лобби гостиницы и сказать портье «Гутен таг», как с кресла в углу поднялась знакомая фигура. Господин Мичи, будь он неладен. Интересно, что ему осталось непонятным с момента нашей прошлой встречи?
— Ваше сиятельство, — поклонился он. — Вы позволите подняться к вам? Думаю, у меня есть сведения, интересующие вас.
— Послушайте, Мичи, или как там, — я уже не играл в вежливость, — вам здесь не рады. Вы — бесчестный человек, раз оказываете давление через беззащитную женщину. И всё ради каких-то дворцовых интриг. Завтра же супруга должна быть отправлена в Шанхай. Или я собираю репортеров, и весь мир узнает о бесчеловечных действиях японских властей! Представляете, какой это будет позор для микадо? Все, что вам останется — это сделать сеппуку!
«Никто» побледнел, я отвернулся от него.
