Затем Эрхарт еще трижды процитировал Мунса и таким образом вывел из развития транснациональной экономики необходимость новых демократических институтов, которые должны прийти на смену национальным парламентам. Ладно, он говорил очень кратко, но времени осталось совсем немного, а ему нужно нанести удар.
Глубоко вздохнув, Эрхарт сказал:
— А теперь хочу кое-что вам рассказать. Я уже несколько раз цитировал Армана Мунса. Вы возражать не стали. Вероятно, подумали: о’кей, Муне, конечно, не мейнстрим, но как-никак это цитаты из известного политэконома, а вы, дамы и господа, цитируете в своих статьях и докладах другие имена, те, что сейчас являют собой мейнстрим. Вы не ищете истину, поскольку полагаете мейнстрим последней истиной. Погодите! Погодите! Я не говорю, что знаю, в чем истина. Я только говорю, что мы должны задать себе этот вопрос. И что мы необязательно к ней приближаемся, ориентируясь на дух времени, то есть на могучие ныне интересы тех немногих, для кого большинство людей суть всего лишь подлежащая списанию статья в их бухгалтерии. Неважно. Я хочу рассказать вот что: в моей самой первой научной публикации я анализировал теорию Армана Мунса. И с гордостью послал ему статью. Я не ожидал, но он ответил. Позвольте процитировать вам отрывок из его письма: Дорогой господин Эрхарт и так далее и так далее, вот, здесь: «То, что Вы проделали, лестно для меня и свидетельствует в Вашу пользу. Вы цитировали меня с одобрением, причем соблюдая все правила цитирования. Это превосходная первая публикация, соблюдающая принятые в нашем деле правила игры. Но представьте себе, что Вам придется сейчас умереть и после Вас останется только эта публикация. Вы и в таком случае были бы ею довольны? У Вас нет идей, нет замыслов, выходящих далеко за пределы того, что Вы цитировали? Вправду ли эта публикация то, что Вы хотели сказать миру, то, что можете сказать Вы один, то, чье воздействие продолжится, когда у Вас уже не будет возможности сказать что-то еще? Я говорю: НЕТ!» НЕТ, написанное прописными буквами, — сказал Эрхарт. — «А теперь скажу Вам кое-что еще: если Вы в самом деле, как пишете в сопроводительном письме, считаете себя моим учеником, то Вам прежде всего необходимо усвоить следующее: во всех своих публичных выступлениях, во всех публикациях Вы должны исходить из того, что они могут стать Вашим последним словом. В следующем докладе… представьте себе, будто Вам известно, что сразу же после этого Вы умрете… что бы Вы сказали в этом следующем докладе? Лишь один раз Вы еще можете что-то сказать, один-единственный раз, на пороге смерти. Что Вы скажете? Я уверен, Вы скажете нечто совсем иное, нежели то, что написали в этой статье. А если нет, то незачем было писать и эту статью. Вы меня понимаете? Существуют несчетные фразы, какими можно упрочить свою жизнь, получить должность и защитить ее, фразы, которые в итоге входят в собрания сочинений и юбилейные сборники, и я не говорю, что все они фальшивы или никчемны, только ведь нам настоятельно требуются фразы с экзистенциальным правом последнего слова, которые впоследствии не пылятся в архиве, а вдохновляют людей, может быть, даже тех, кто сейчас еще не родился. Словом, дорогой господин Эрхарт, пришлите мне еще одну статью. Мне бы очень хотелось узнать, что́ Вы напишете при таком условии: это последний шанс еще что-то сказать. И тогда я скажу, стоит ли Вам продолжать публикации».
Эрхарт поднял взгляд. Он не рассказал, что после этого письма много недель был вообще не в состоянии писать, пока не узнал, что Арман Муне скончался. Он видел, что в зале воцарился странный настрой, который он не мог понять. Антониу Пинту воскликнул:
— Большое спасибо за интересный… э-э, импульс, профессор Эрхарт, кто-нибудь хочет…
— Минутку, — сказал Эрхарт, — я еще не закончил.
— Пардон, — сказал Пинту, — стало быть, еще last words[181], как говорится. Прошу вас, профессор!