— Я, — продолжал Эрхарт, — пытался сказать, что нам необходимо нечто совершенно новое, постнациональная демократия, чтобы построить мир, где больше нет национальных экономик. В этом тезисе, который я буду отстаивать до самой смерти, есть две проблемы. Во-первых, даже вы, международная элита экономической науки, члены несчетных think-tanks и консультативных комитетов государств ЕС, не можете представить себе такое, не можете принять эту идею. Все вы по-прежнему мыслите категориями национальных экономик и национальных демократий. Словно нет общего рынка и общей валюты, словно нет свободы для финансовых потоков и цепочек создания ценностей. Вы всерьез верите, что ситуация в Европе улучшится, если санировать греческий государственный, то есть национальный, бюджет таким способом, который ведет в Греции к развалу здравоохранения, системы образования и пенсионного обеспечения. Что ж, тогда для вас все в порядке. Знаете, в чем ваша проблема? Вы — кошки в черном ящике, и даже нет уверенности, что вы существуете. Вы и ваши теории лишь предполагаетесь как реальность. Такое предположение позволяет производить расчеты, а коль скоро эти расчеты возможны, тотчас считают доказанным, что они отражают реальность, иначе просто и быть не может. Погодите, погодите! Сейчас у вас будет время возмущаться, я хочу сказать лишь еще несколько слов. О’кей, признаю: вы эксперты по статус-кво. Никто не знает его лучше вас, никто не располагает большей внутренней информацией, чем вы! Но вы понятия не имеете об истории, и у вас нет картины будущего. Или? Погодите, профессор Стефанидес, один вопрос: живи вы в эпоху греческого рабовладельческого общества и спроси вас кто-нибудь, можете ли вы представить себе мир без рабов, вы бы ответили: нет. Никогда. Вы бы ответили, что рабовладельческое общество есть предпосылка демократии! Или? Нет-нет, профессор Маттьюз, подождите. Пожалуйста. Вас я представляю себе в Манчестере, во времена манчестерского капитализма. Если б вас тогда спросили, что надо сделать, чтобы обезопасить позицию Манчестера, вы бы сказали: ни в коем случае нельзя идти на уступки профессиональным союзам, которые вместо четырнадцатичасового рабочего дня требуют восьмичасовой, требуют запрета на детский труд, даже требуют пенсий по старости и инвалидности, а ведь это полностью подорвало бы привлекательность Манчестера… и что же теперь, профессор Маттьюз? Манчестер еще существует? Не стоит так высокомерно усмехаться, господин Мозебах. При той радикальности, с какой отстаиваете сейчас немецкие интересы, вы, если б родились раньше, очутились бы на скамье подсудимых Нюрнбергского процесса. И вы даже не сознаете этого. Не дрожите, дорогой Мозебах, таких людей, как вы, всегда милуют, поскольку любому эксперту ясно: ничего плохого вы не желаете. Вы попутчик. И это ваша общая проблема. Вы все попутчики. Вас охватывает негодование, если сейчас кто-нибудь говорит вам об этом, однако именно вы завтра, когда грянет катастрофа, а за нею еще и судебный процесс, заявите в свое оправдание, что были всего-навсего попутчиками, мелкими колесиками. А теперь я вас спрашиваю: вы вообще понимаете, что́ мы обсуждаем? Речь идет о дальнейшем развитии Европейского союза — постнационального сообщества, рожденного из осознания исторической ошибки, каковую вы опять-таки считаете «нормальной»: таков мир, таковы люди, они хотят определять себя через принадлежность к нации, хотят определять, кто к ней относится, а кто чужак, хотят чувствовать себя лучшими, нежели другие, а когда боятся других, жаждут размозжить им череп, это вполне нормально, таковы люди, главное, чтобы национальный бюджет оставался в рамках договоренных критериев.
— Спасибо, большое спасибо, профессор Эрхарт, — сказал Антониу Пинту, — есть ли вопросы…
— Прошу вас, мистер Пинту, я не закончил. Еще две минуты.
Портфель съехал с колен Эрхарта и упал на пол, как и листки доклада, он давно уже говорил свободно, забыв о набросках тезисов, но то, к чему он вел, суть своего радикального демарша, он непременно хотел изложить.