Предложение поляков, сформулированное буквально так: «Почему евреи? Почему не спорт?», показалось Ксено настолько скандальным, что она не только мысленно, но и на самом деле покачала головой. Если следовать массовой поддержке этой идеи, проект останется в ее отделе, поскольку Ковчег отвечает и за европейский спорт, однако там у нее будет еще меньше прав и возможностей, чем в «Культуре». Национальные популистские партии — сущий пустяк в сравнении с национализмом спортивных обществ стран-членов.
В эту минуту вошла Кассандра, сообщила, что выяснила в отделе регистрации последний адрес Давида де Вринда: улица Вьё-Марше-о-Грен в Сент-Катрин. Но дом недавно снесли.
— Кто такой Давид… как его?
— Мы же говорили о нем. Он идеален для нашего проекта. И сведений о его кончине нет. Вероятно, он сейчас в доме престарелых. Мы сумеем выяснить.
— О кончине? — переспросила Ксено. На нее навалилась огромная усталость. — Нет сведений? Спасибо!
Она взглянула на часы:
— Мне надо идти. Обеденный перерыв, встреча!
Когда Ксено подошла к «Роста», Фридш был уже на месте. Сидел за столиком на воздухе, на ярком солнце, будто улица — сцена, а солнце — софит, направленный только на него. Эта мысль пришла ей в голову на ходу, когда она издали заметила его, и одновременно впервые вдумалась в слово «софит»: све-тиль-ник!
Она не могла сказать, заметил ли и он ее. На Фридше были зеркальные очки. Ксено считала их ужасными. Терпеть не могла зеркальные очки. У людей не видно глаз. Такие очки еще хуже никаба и бурки, те хотя бы оставляют на виду глаза, зеркало человеческой души, как говорится. Вдобавок эта очки напоминали Ксено о мужчинах, которых она боялась в детстве. Отец предостерегал ее: Кто носит такие очки, не показывает своих глаз, у того есть какая-то мрачная тайна. А у кого есть тайна? Ясное дело, у тайной полиции. Не зря же она так называется. Она выдает людей, которые затем попадают в тюрьму, или сразу их убивает, говорил отец, а потом обнимал ее за плечи и прижимал к себе.
Насколько она знала Фридша, очки куплены на блошином рынке, но раз он их носит, этот зеркальный кошмар, чего доброго, опять входит в моду.
Он вскочил, поздоровался. Не видя его глаз, она впервые очень отчетливо разглядела, что в носу у него волосы. Торчат из ноздрей, словно паучьи лапки. И тут же увидела в его линзах собственный взгляд. Она на дух не выносила волосы в носу. Брила себе подмышки и икры, подбривала лобок, а Фридш даже не в состоянии выстричь эти идиотские волоски из ноздрей.
Что с ней такое? Об этом спросил и Фридш:
— Что с тобой?
— Неприятности…
— Тебя слепит…
— …с проектом.
— …солнце? Мы…
— Да.
— …можем зайти внутрь. Я…
— Да?
— …зарезервировал столики внутри и снаружи.
Какой заботливый. Внутри он и очки снимет, подумала Ксено.
— Проект, забудь о нем! Чуть позже мы об этом потолкуем, — сказал Фридш, открывая дверь ресторана и пропуская Ксено вперед, посмотрел ей вслед и как бы ощупал взглядом — с гордостью мужчины, который завоевал эту женщину и одновременно растроган самим собой, поскольку гордость наполнила его ощущением нежности. Нежной нежности. Тавтология? Но ведь наверняка существуют градации. Нежнейшая нежность! Словно кладешь ладонь на живот беременной женщины… О чем он думает? Он вообще ни о чем не думал, словами не думал, но если бы можно было ввести его чувства в программу, преобразующую их в слова, то получились бы примерно такие вот фразы.
Фридш зачесывал волосы строго на пробор. Этот знак педантичности и корректности раздражал Ксено. А что ее сейчас не раздражало? Когда они сели, Фридш снял очки и наклонился через стол к Ксено, а она пальцами взъерошила ему волосы, разрушив пробор, засмеялась, пожалуй чуть-чуть делано, и сказала:
— Уже лучше! Так ты выглядишь на пять лет моложе.
— А разве я хочу? Пять лет назад я не был так счастлив, как теперь!
Она не нашлась что ответить. Тут подошла хозяйка, принесла меню, приняла заказ на напитки. Фридш заказал воду, Ксено — вино.
— Тут есть все, что нужно, на любой вкус, — сказала хозяйка.
Ксено вежливо кивнула, она ни слова не поняла, хозяйка говорила по-баварски. Миланская итальянка, она до переезда в Брюссель много лет держала ресторан в Мюнхене и там выучила немецкий. Вдобавок она знала Фридша, знала, что он немец.
В Брюссель она переехала ради мужчины — рассказывая, она говорит «мужик», — он был красивый, «лихой парень», но, как выяснилось, «не в себе», короче говоря: «малый с гнильцой». Фридш любил этот ресторан, знал здешние истории.
— Не так давно, — сообщил Фридш, — она перед закрытием завела «Интернационал». И кое-кто из посетителей очень удивился. Знаешь почему? Из ностальгии по Милану, так она сказала.
Ксено недоуменно посмотрела на него.
Фридш рассмеялся.
— Ее отец, — пояснил он, — был горячим поклонником миланского «Интернацьонале», знаменитого миланского футбольного клуба. Когда клуб вышел в финал Кубка Европы, против мадридского «Реала», он поехал в Вену.
— Почему в Вену?