Послать ей мейл и договориться о встрече, чтобы обсудить, каким образом учесть имеющиеся возражения?
Чепуха. Нечего там учитывать. А потому такой мейл равнозначен решительному отмежеванию от идеи, с которой выступил Ковчег.
Грейс Аткинсон чувствовала себя прескверно. Ведь она человек лояльный. И честно оценила активность Фении Ксенопулу. Лояльность и честная игра — для нее это не пустые фразы, а принципы, глубоко укорененные в душе, человеческое оружие, чтобы идти своим путем с достоинством и претендуя на успех. Она угодила в обстоятельства, где профессиональное и человеческое выживание зависели, пожалуй, от совершенно других параметров, и не понимала, связано ли это с тем, что здесь вынуждены сообща работать люди с совершенно разными культурными традициями, или с тем, что крупные бюрократические системы, по сути своей, ведут к подобным противоречиям. Раньше она работала в комиссиях Лондонского университета, затем в аппарате английского министра иностранных дел. В обоих случаях речь шла о структурах гибких, хотя и непрозрачных. Иными словами, все происходило за закрытыми дверями: легендарные обитые двери — одновременно метафора и реальность. Но здесь, здесь она постоянно находилась под наблюдением, и все мейлы сохранялись и присовокуплялись к досье, которое через несколько времени отсылали во Флоренцию, в архив Европейского союза, где в нем копались историки. Когда решение принимал министерский секретариат в Лондоне, дебаты продолжались максимум тридцать минут, включая формальную процедуру и стандартные фразы в начале и в конце. Там собирались люди одинакового воспитания, сопоставимого происхождения, а потому учившиеся в одних и тех же школах, говорившие на одном языке с одинаковым произношением, по которому они друг друга узнавали, и супружеские партнеры были у них из одного и того же социального круга, и биографии совпадали на восемьдесят — девяносто процентов, и опыт они имели во многом одинаковый. Есть проблема? Через двадцать минут зги белые протестанты — выпускники элитарных учебных заведений приходили к согласию. Сказанное в этом кругу кем-то другим звучало так, будто ты сам это сказал. Но здесь, в Брюсселе? Здесь на совещаниях все время встречались разноязыкие люди разных культур, мало того, в первую очередь из восточных государств многие были выходцами из семей рабочих или ремесленников, все эти люди имели совершенно разный опыт, и то, что Грейс Аткинсон привыкла решать за двадцать минут, тянулось здесь часами, днями, неделями.
Ее это завораживало. И она не могла не признать, что, кто бы ни стоял в Англии у власти, решения, которые так быстро принимались там в элитарном кругу, как правило, не отвечали интересам большинства британского населения. В Брюсселе дело обстояло иначе. Здесь было столько бесконечно трудных и утомительных компромиссов, что в итоге уже никто и нигде не отдавал себе отчета, что каким-то образом его интересы в данном компромиссе оказались вовсе не учтены. Здешняя работа куда сложнее, но и увлекательнее, хотя иной раз она думала: Вот бы иметь возможность решительно вмешаться, дал указания — и готово…
Миссис Аткинсон сглотнула комок в горле. Эта мысль потрясла ее. Ладно, по крайней мере, обойдемся без мейла. Все-таки документально отмежевываться от госпожи Ксенопулу будет непорядочно. Крайне непорядочно. Она налила себе еще бокальчик просекко и решила позвонить Фении Ксенопулу по телефону.
Когда Фридш позвонил и спросил, найдется ли у нее время в обеденный перерыв, Фения подумала, что речь идет о неодобрительных откликах, какие повлек за собой юбилейный проект. У него, сказал Фридш, есть очень важная информация, которую он срочно должен ей сообщить, и предложил встретиться за ланчем в «Ростиччерия фьорентина», на улице Архимед. О’кей, ответила она, через час в «Роста».
Ксено не была наивна. Но сейчас, читая протокол заседания консультативной группы, все же спрашивала себя, как вышло, что ход событий, какой она, при ее-то опыте, должна была предвидеть и ожидать, застал ее врасплох. И почему мелкие игры, в которые тут играют, вдруг показались ей отвратительными, хотя здесь они в порядке вещей. И знакомы ей уже много лет. Всеобщее одобрение идеи, а потом столько отдельных возражений и поправок, что от идеи ничего не оставалось.