— …Прямо с утра нельзя?.. Понимаю… Значит, в тринадцать часов?.. D’accord! Большое спасибо, коллега!.. Завтра в тринадцать часов будьте добры явиться в Европейскую больницу Сен-Мишель, — сказал доктор комиссару, — по возможности трезвым. Предъявите там вот это направление! Необходимое обследование займет, пожалуй, дня три. И если дольше, на выходные вас отпустят домой. Решение за главным врачом, доктором Дрюмоном. Я только что с ним говорил. У него вы будете в самых хороших руках.
И тут с Эмилем Брюнфо произошло нечто странное: страх освободил его. Он действительно так чувствовал и так именно подумал: освободил.
Смертный приговор или, скажем так, осознание смертности он вдруг ощутил как освобождение, как свободу действий. Он должен сделать то, что сделать необходимо. Полицейским в отпуске воспрещалось продолжать дознание на собственный страх и риск. По какого наказания ему теперь бояться? Умереть, зная, что ничего не предпринял, — вот единственная кара, какой ему надо бояться, более мучительной смерти быть не может. Патетично? История есть не что иное, как маятниковое движение меж пафосом и банальностью. И смертного бросает то туда, то сюда.
Комиссар Брюнфо встал, посмотрел сверху вниз на доктора взглядом своего деда. Знаменитого борца Сопротивления, именем которого названа одна из брюссельских улиц. Взглядом деда, которого он в детстве боялся. Когда он, маленький Эмиль, с невысокой температурой, насморком и болью в горле лежал в постели и пил приготовленный матерью шалфей, болезнь была райской идиллией, а дед приходил, стоял перед ним, смотрел на него сверху вниз и говорил: «Болезней не бывает. Болеешь, только когда сдаешься. И тогда умираешь». Мать, которая как раз приносила чаи, восклицала: «Ну что ты говоришь? Оставь ребенка в покое! Зачем ты его пугаешь?»
Брюнфо взял направление в клинику, поблагодарил врача и ушел. Мысленно он сверху вниз смотрел на того ребенка, на себя, ребенок был испуган, ребенок изнывал от страха. А он нет.
Теперь он в Сопротивлении. Пока не упадет. La Loi, la Liberté!
Он медленно шел в сторону центра, надо убить время, до встречи с другом, Филиппом Готье, в ресторане «Огенблик» в галереях возле Гран-Плас еще целый час.
В кондитерской Нойхауса на Гран-Плас он купил шоколадных конфет…
— Вот эта, пожалуйста, маленькую коробочку на девять штук!
— Девять «Дезир»! D’accord! Запаковать как подарок?
— Да, пожалуйста.
— Даме понравится. По-моему, «Дезир» — наши лучшие конфеты!
— Какая дама? Это подарок мне самому.
— О-о.
Брюнфо взглянул на продавщицу и вдруг пожалел ее. И себя тоже. Он разрушил идиллию, пусть даже то была всего-навсего фикция. Почему он такой невнимательный? Ведь теперь невнимательность для него непозволительна. Он расплатился, взял искусно запакованную коробочку и сказал:
— Я передумал. Все-таки подарю эти конфеты даме… Даме, чья улыбка меня сегодня очаровала.
Он вручил коробочку продавщице.
И поспешил вон из магазина.
Все в порядке, думал он, с восклицательным и вопросительным знаком, пока стыд жжет сильнее страха смерти.
В «Огенблик» он пришел лишь на четверть часа раньше срока. В ожидании Филиппа выпил бокал шампанского.
Филипп возглавлял в брюссельской полиции Центр электронной обработки данных, был пятнадцатью годами моложе Брюнфо, и, несмотря на разницу в возрасте, их связывала близкая дружба. Не в последнюю очередь их объединяло то, что оба принадлежали к числу «мокрых шарфов», как называли друг друга болельщики футбольного клуба «Андерлехт», не пропускавшие почти ни одной игры на родном поле, — они проливали столько слез в свои болельщицкие шарфы, что те просто не высыхали. И, как выяснилось однажды за пивом после работы, оба считали, что после жуткого коррупционного скандала, когда стало известно, что перед ответной встречей с «Ноттингем форест» в полуфинале на Кубок УЕФА клуб дал судье взятку в размере 27 ооо английских фунтов, нужно было поставить точку и начать все сначала. И даже чисто символически внести маленькое изменение в название клуба, как знак того, что отныне клуб начинает заново и не имеет более ничего общего с коррупцией и взятками. КСК[88] «Андерлехт» — что тут изменишь? «Вычеркнуть „К“, — сказал Эмиль Брюнфо, — чтобы сделать знак».
«Но почему „К“?»
«Король, закон, свобода! От чего мы можем отказаться? От короля!»
Оба рассмеялись. Так же быстро они пришли к согласию и политически, во взглядах на бельгийскую систему, на это нестабильное государство, целостность которого должна обеспечиваться не беспомощным королем, а общим состоянием права республики. Правда, оба находили правильным решение короля — в тот период, когда Бельгия председательствовала в Евросовете, — не назначать правительство, чтобы не блокировать необходимые европолитические решения внутриполитическими коалиционными разногласиями. Никогда, сказал Филипп, Бельгия не функционировала лучше, чем в тот период без правительства.