И вот Ксено сидела напротив первого зама председателя Комиссии, напротив Ромоло Строцци, чье полное имя, как она узнала из статьи в Википедии, звучало так: Ромоло Антонио Массимо Строцци, последний и бездетный отпрыск старинного рода итальянской знати. В европейских учреждениях ходили байки про него и его весьма вольные манеры, вслед за немцами все называли его «пестрая собака», и Ксено с удивлением отметила, что понимать это следует, пожалуй, совершенно буквально: Строцци был одет в голубой костюм с желтым платочком в кармане и в красный жилет, который подчеркивал и одновременно поддерживал его брюшко. Не толстяк, просто в меру упитанный, в самом деле отнюдь не аскет, что он и демонстрировал не в последнюю очередь ярко-красным жилетом. Необычно на этом уровне власти, где преобладали выпускники престижных кадровых кузниц вроде École Nationale de l’Administration[142], очень стройные мужчины в неприметных, не слишком дорогих костюмах, аскетичные во всех отношениях — способные часами и ночи напролет вести переговоры. Казалось, они почти не нуждаются в пище и сне, обходятся немногими словами, немногими жестами, избегают переслащивать душу сладостью эмпатии, не нуждаются в общественности, им хватало метаболизма внутри власти, внешний блеск они отвергали. В их жизни и работе не было прикрас, все было прозрачно и незримо. Мужчин такого типа Ксено умела оценить профессионально, этому она училась, к этому готовилась в своих элитарных высших школах, накопила подобный опыт в ходе своей карьеры, а теперь вот сидела напротив эксцентричного итальянского графа, который выпячивал перед нею свое красное брюшко и говорил, энергично жестикулируя, словно опереточный дирижер, так что его перстень с печаткой плясал у нее перед глазами. Смеха это не вызывало, наоборот, внушало благоговение и почтение, ничто иное для человека на его посту и представить себе невозможно. Просто Ксено смутили его повадки, и она никак не могла с этим справиться. Он не только превосходно владел итальянским, немецким, английским и французским, разговор он начал на древнегреческом, облизываясь от удовольствия. А когда заметил, что Ксено смотрит на него в полной растерянности, извинился: новогреческий у него, увы, в настолько рудиментарном состоянии, что огорчил бы ее. И он всегда забывает, что для греков древнегреческий такой же иностранный язык, как кисуахили.
— Έν άρχή ήν ό λόγος, — сказал он и добавил: — 'Αλλ' ό λόγος ήν άμαρτοεπής. В начале было слово. Но слово было ошибочно. Je suis désolé[143], — засмеялся он.
Ксено оробела от такого взрыва веселья. Непосредственно перед встречей она навела кое-какие справки о графе Строцци, чтобы оценить его, чтобы не попасть впросак и в разговоре с ним как можно быстрее реагировать правильно. Но только сейчас, с опозданием, поняла подлинный смысл всего того, что слышала о нем и читала: Строцци получили дворянство еще при императоре Священной Римской империи германской нации Фридрихе II[144] и состояли в родстве и свойстве с австрийской, немецкой и чешской знатью. Дед Ромоло Строцци был военным преступником, командовал одной из частей 9-й Итальянской армии, которая в 1941-м и 1942-м проводила в Черногории массовые расстрелы, однако его отец, выпускник дипломатической академии, стал в 1964 году самым молодым членом переговорной команды, которая готовила для итальянского правительства Договор слияния с Европейским сообществом, приведший к созданию общего Совета и Комиссии. Его австрийский двоюродный дед Николаус граф Кевенхюллер, фанатичный национал-социалист, в январе 1945 года был назначен заместителем гауляйтера Каринтии, но в первых числах мая успел сбежать в Испанию, где до своей смерти в 1967 году безнаказанно жил как «советник» испанской тайной полиции, с почетным окладом от генералиссимуса Франко. А вот его двоюродная бабка Марион, из фон Тирпицев, вышла за немецкого борца Сопротивления Ульриха Хессе, состояла в социал-демократической партии, занималась в Ганновере коммунальной политикой и была секретарем Союза жертв нацизма.
Эта семейная история, наверно, и послужила поводом для самой знаменитой фразы, которую приписывали Ромоло Строцци: «L’Europe, c’est moi!»[145]