Разумеется, подобная семейная история была невероятно увлекательной, а для Ксено еще и загадочной: у нее в голове не укладывалось, что все это могло по-прежнему действовать и формировать биографию человека. В ее представлении о семье предки были людьми, о которых кое-что знали лишь со времен появления фотографии, да и тогда, кроме имен, знали мало что; в сущности, эти люди, пленники обстоятельств, жили почти так же, как и родители, держались друг за друга и помогали друг другу, наверняка так оно и было, ведь никаких историй о них не рассказывали, они не стали участниками истории, лишь изредка случались исключения вроде ее дяди Костаса, ну, того, что бессмертно любил, а потом, под конец, произошел радикальный разрыв — когда она сама оставила все в прошлом. Когда Ксено прочитала в Википедии подробную статью о Ромоло Строцци, рассказы насчет его происхождения и семьи не произвели на нее особого впечатления: она считала все это пустозвонством; Строцци возглавлял аппарат председателя Комиссии, а статья создавала ощущение, будто главная его профессия — потомок, что казалось Ксено нелепостью. По-настоящему удивила ее и впечатлила другая информация: на летних Олимпийских играх 1980 года Ромоло Строцци завоевал медаль как фехтовальщик, бронзу в личном зачете на саблях.
«Ты знал?» — спросила она у Фридша.
«Да, — ответил он, — слыхал. На играх в Москве. Говорят, Строцци попросту повезло, оттого что тогда очень многие страны, не знаю сколько, бойкотировали игры из-за ввода советских войск в Афганистан. Поэтому несколько фехтовальщиков мирового класса вообще не выступали».
«Но он доказал свою квалификацию, боролся и завоевал медаль».
«Верно. А знаешь, что́ любопытно? Мне Кено рассказывал, когда мы однажды говорили о Строцци: итальянцы хотя и не бойкотировали игры, но выступали не под национальным флагом. А под олимпийским: пять колец на белом фоне. И на чествовании победителей-итальянцев играли не их национальный гимн, а „Оду к радости“. Семейство Строцци якобы оказало большое влияние на это решение итальянского Олимпийского комитета».
Ксено смотрела на Строцци, перстень с печаткой плясал перед глазами, и думала она об этом человеке с красным брюшком вот что: олимпийская медаль по фехтованию! В этом виде спорта она не разбирается. С какой стати? Строцци завоевал медаль саблей. Не рапирой. Знай Ксено разницу, она сумела бы сейчас лучше оценить ход разговора.
Она ожидала, что он без обиняков перейдет к делу. У таких людей мало времени. Он напрямик спросит, что может для нее сделать, потом выкажет или разыграет интерес, и тогда она очень быстро и очень четко изложит свое дело так, чтобы направить его реакцию к «проявлению интереса». Но, как ни странно, он сказал:
— Знаете, что меня интересует? И о чем я хотел бы услышать ваше мнение. Как вы относитесь к запрету буркини[146]? Как женщина. Мне правда очень интересно. Вы полагаете, такие люди, как мэр Ниццы, вправе определять, что женщинам надевать, точнее в данном случае не надевать? Женщина должна раздеться, это наша христианская культура? Да? Что скажете? Знали бы вы, сколько у нас тут запросов. Насчет позиции Комиссии по этому вопросу.
Ксено не нашлась что сказать.
Строцци улыбнулся:
— Многовато требую. Между нами, лично я считаю, что буркини защищает женщин от рака кожи.
Ксено не знала, всерьез ли Строцци ожидал, что она…
— Но призыв к запрету звучит все громче, — сказал он. — На каком основании мы можем это сделать? Борьба против фанатизма и ортодоксальности? Нет никакой директивы, которая обязывает нас к этому. И хорошо. Иначе можно бы выключить в Европе свет и закрыть лавочку. Ведь нам пришлось бы запретить кафтан и штреймел и…
— Как вы сказали?
— Штреймел. Ну, большую круглую меховую шапку ортодоксальных евреев.
— Но здесь есть разница, — чуть не шепотом заметила Ксено.
— Разумеется, разница есть. Во всем сходном есть различия. И все, что различно, сходно! Я вам вот что скажу: тогда нам бы пришлось запретить даже деловые костюмы. Я тут в офисе окружен мужчинами в деловых костюмах. Они прямо как униформа. Все выглядят одинаково. Просто ужас. И поверьте мне, все эти господа на свой лад ортодоксы и фанатики. Вы бы сказали теперь, что им нужно снять свои костюмы?
Ксено растерянно смотрела на Строцци, а тот рассмеялся, откинулся на спинку кресла и широко раскинул руки. Потом наклонился вперед и, все еще улыбаясь, но теперь уже с удовольствием переключаясь на серьезное любопытство, сказал:
— Однако я не хочу отнимать у вас драгоценное время. Скажите мне прямо, что я могу для вас сделать.