На миг де Вринд замер, «Немецкий — что? Конский волос?», и вдруг заметил, что способен без внутреннего противодействия придавать качеству бытовых вещей большее значение, нежели призракам прошлого. Он купил эту немецкую щетку, которая переживет его и которая ни в чем не виновата, как, вероятно, и руки, ее изготовившие. Он чистил костюм, в комнате звонил телефон, он слышал звонки, но не принимал их на свой счет. Звук был незнакомый, да он и не ждал звонков. Все говорят, что уцелевшие в концентрационном лагере или в лагере смерти до конца своих дней не могут выбросить кусок хлеба. Недавно опять писали в газете. После смерти Гюстава Якубовича, знаменитого адвоката, защитника прав человека, его дочь сказала в интервью газете «Морген»: «Нам, детям, часто приходилось есть черствый хлеб, свежий нам давали, когда черствый был съеден, отец не мог выбросить хлеб, просто не мог, и все». Де Вринд продолжал орудовать щеткой. Гюстав, ах, Гюстав! Снова телефон. Гюстав любил первоклассные костюмы и свежий багет в корзиночках ресторанов. Никакой изношенной до дыр одежды, добротные плотные ткани! Никакого готового платья, тем паче в полоску, и никаких шапок, никаких головных уборов! Кто побывал в лагере, знал, что означало отсутствие шапки. Смерть. Вот почему после говорили: Жизнь. Свобода. Отличные ткани и непокрытая голова. Де Вринд привычно чистил костюм, стоял в трусах на балконе, натянув одну брючину на левую руку, и ритмично водил щеткой по ткани, погруженный в это движение, точно скрипач. Где-то вновь звонил телефон. У него было четыре костюма, все сшиты на заказ. Два зимних, из толстого твида, харрисского, в елочку и чуть более мягкого, донегольского, цвета соли с перцем. На переходный сезон — темно-синий из камвольного сукна и второй, полегче, но тоже теплый, из темносерого мохера. Летнего костюма он не имел. Слишком много мерз в жизни, и лето для него тоже было всего-навсего переходным сезоном. Жаркий день ему нисколько не докучал, а темно-серый мохер, который он как раз чистил, отличался удивительной легкостью. Как давно он его носит? Много лет, наверняка уже… много лет.
Тут он ощутил на плече чью-то крепкую руку, и эта рука потянула его назад, он едва не уронил щетку на улицу.
— Что ж это мы творим? — прогремела мадам Жозефина. — Нельзя стоять на балконе голышом, не правда ли, господин де Вринд.
Он смотрел на нее, а она, все еще крепко сжимая его плечо, не в меру громко произнесла:
— Сейчас мы пойдем в комнату и оденемся, не правда ли?
Он ведь не глухой. А понял ее не сразу толыю потому, что она кричала.
— Вы разве не слышали телефон? — крикнула она. — Стало быть, заходим в комнату, ну, давайте, заходим, видите, вот ваша рубашка, сейчас мы ее наденем, и… да она сырая, видать, вы изрядно вспотели, не правда ли? Надо надеть свежую, возьмем свежую, да?
Она энергично распахнула шкаф, заглянула внутрь, сунула туда руку, и тут де Вринд сказал:
— Нет! — Только не это, он не допустит, чтобы кто-нибудь вот так запросто лазил в его шкаф и копался в его вещах… но она уже говорила:
— Прошу, отличная рубашка, отличная белая рубашка, ее мы и наденем!
Мадам Жозефина отобрала у него щетку, которую он так и держал в руке, положила ее на столик, костюмные брюки соскользнули с руки де Вринда и кучкой лежали на полу. Мадам Жозефина помогла ему надеть рубашку, при этом опять увидела татуированный номер на его предплечье, быстро натянула на руку рукав, хотела сказать: «Вот и славно!» — но промолчала.
Она подняла с пола брюки, протянула ему. Молча. Он их надел. Молча. Застегнул рубашку и пояс брюк. Она огляделась, увидела возле кровати ботинки, де Вринд проследил ее взгляд, подошел к кровати, сел, надел ботинки. Посмотрел на нее, она тоже смотрела на него, он нагнулся, зашнуровал ботинки. Выпрямился, опять взглянул на нее. Она кивнула.
Мадам Жозефина привыкла обихаживать стариков. За без малого два десятка лет много чего повидала. Вдобавок еще в годы профессиональной учебы она прослушала курс психологии, а всего два года назад последний раз повышала квалификацию. И потому сама безмерно изумилась, когда вдруг спросила:
— Освенцим?
Он кивнул.
Хотел встать. Но не мог. Так и сидел на кровати.
Она подумала, что зашла уже слишком далеко.
И шагнула дальше:
— Как это было? Хотите рассказать?
Ее охватил цепенящий ужас. Оттого, что она задала этот вопрос.
Де Вринд сидел на кровати, смотрел на нее, потом сказал:
— Мы стояли на поверке. Стояли на поверке. Вот и все.
Когда Жозефина вышла из комнаты, де Вринд еще немного посидел на кровати, потом встал, прошелся по комнате, огляделся — и увидел свою щетку.
Медленно разделся, взял щетку, натянул брючину на левую руку, раздетый вышел на балкон и принялся работать щеткой.