Юджин Ундервуд, за спиной которого был многолетний опыт ведения дел в суде, стоял около второго стола перед судейским креслом. В этот момент в зале наступила абсолютная тишина. Мгновение, показавшееся всем очень долгим, адвокат в упор смотрел на свидетеля. Карстенс заерзал. Ундервуд, не теряя ни секунды времени, приступил к допросу, сразу перейдя в атаку:
— Вы в самом деле не давали перед столкновением никакого сигнала гудком?
— Нет, — спокойно ответил свидетель.
— Никакого туманного сигнала?
— Нет.
— Никакого сигнала расхождения?
— Нет.
— Никакого сигнала, указывающего на перемену вашим судном курса?
— Нет.
— Когда вы поступили в мореходное училище, вы там изучали Правила для предупреждения столкновения судов в море?
Сарказм вопроса витал в зале, пока переводчик переводил его третьему штурману на шведский язык (Карстенс давал показания по-шведски и лишь изредка, выйдя из себя, отвечал по-английски).
— Да, — ответил он.
Заложив одну руку за спину и засунув согнутый большой палец за пояс брюк, адвокат итальянской компании засыпал шведского штурмана вопросами по Правилам предупреждения столкновения судов в море, с издевкой интересуясь тем, чему штурмана обучали в мореходном училище.
Но Карстенс, без сомнения, был подготовлен для выступления в суде. Он объяснил, что знает правило 28, предусматривающее подачу судном одного гудка при изменении курса вправо. «Однако, — сказал он, — это требуется только в случае возникновения угрозы столкновения»[5]. Он же изменил курс «Стокгольма» вправо лишь для того, чтобы увеличить без того уже безопасную дистанцию расхождения с «Андреа Дориа», который следовал левее. Угрозы столкновения не было, следовательно, необходимость в гудке отпадала.
На следующий день Ундервуд допрашивал третьего штурмана относительно его обязанностей в качестве вахтенного штурмана «Стокгольма» и инструкций, которых он должен был придерживаться во время вахты. Принуждаемый адвокатом, Карстенс стал медленно перечислять:
— Ни в коем случае не проходить мимо судна на расстоянии менее одной мили… В случае появления дымки, тумана, снегопада или снегопада с дождем, а также при всех других подобных явлениях немедленно докладывать капитану… Если дрейф окажется больше нормального, необходимо известить капитана… Ни в коем случае не уходить с мостика, не поручив вахтенному матросу внимательно следить за морем… Не пользоваться автоматическим рулевым ночью, во время тумана или при приближении тумана… При приближении тумана обязательно перевести рукоятки машинного телеграфа на положение «Приготовиться», доложить капитану и поставить к штурвалу рулевого… Обязательно, если имеется возможность, проверять место судна навигационными приборами, например, радиолокатором и радиопеленгатором, измерять глубину эхолотом… Непрерывно проверять впередсмотрящего… Следить, чтобы топовые и бортовые огни горели ярко, как следует…
— Какие обязанности имелись у вас еще? — спросил Ундервуд, и Карстенс напряг память, силясь припомнить.
— Да, — вспомнил он, — при возникновении каких-либо чрезвычайных обстоятельств, с которыми мы обычно не сталкиваемся, немедленно, в любое время дня или ночи, доложить капитану… доложить ему в любое время…
Когда он уже был не в силах припомнить еще что-нибудь, Ундервуд напомнил ему, что ему следовало проверять, как выдерживает курс рулевой.
Карстенс согласился.
Далее юрист заявил, что необходимо было следить за курсографом, автоматически отмечавшим на курсограмме малейшее отклонение судна от курса, чтобы знать, с какой степенью точности держал рулевой. Но Карстенс не согласился с этим. Курсограф был установлен в штурманской рубке, а он покидал рулевую рубку или крылья мостика только тогда, когда в этом была необходимость. Он проверял, как держит курс рулевой, заглядывая через его плечо на гирокомпас.
— Как часто проверяли рулевого?
— В зависимости от того, кто был у штурвала, — ответил Карстенс. — Бьеркмана, стоявшего у штурвала в течение восьми-десяти минут, проверил раза три.
— А как обстояло дело с рулевым Педером Ларсеном в момент столкновения?
Вопрос казался вполне естественным для хода допроса, но ответ на него поразил присутствовавших в зале.
— Его приходилось проверять очень часто, — вырвалось сразу у Карстенса. Тут он запнулся и поправился, — довольно часто… ну… проходя мимо него в третий или в четвертый раз.
— Через какой отрезок времени? — требовательно спросил Ундервуд. Побледнев, Карстенс стал смотреть в потолок. Трудно было сказать, вспоминал ли он в этот момент, думал ли о чем-нибудь или же впал в мгновенный транс.
— Каждые две минуты? — с издевкой стал допытываться юрист, — пять… десять минут? Ну, ответьте мне. Ведь вы же там были.
Тихим голосом свидетель ответил:
— Точно я сказать не могу. То через две минуты, потом через десять минут, затем через пять минут.
— А почему вы так часто проверяли его? — последовал очередной колкий вопрос. Карстенс замялся с ответом, и Ундервуд потребовал:
— Ну, говорите же.
Будучи не в силах сдержать себя, свидетель буквально крикнул в ответ:
