Между тем ее игра свидетельствует: будто бы не в меру порывистая актриса знала тайну равновесия. Не занимаясь коллекционированием эмоциональных всплесков – этим грешат в театре и кино многие замечательные комики – «веселая, добрая старушка» неизменно выдавала яркий, хорошо считываемый рисунок роли. «У Петрарки своя тетушка была!» – призывает истеричного, расходующего силы души на любовь к абстракциям юношу ее безукоризненно конкретная героиня в «Формуле любви» (1984). Последующее требование отбить у графа Калиостро девушку сродни настоятельной просьбе Дарьи Семеновны из «Приключений Толи Клюквина» возвращаться под ее окна для продолжения дерзких игр.
Татьяна Пельтцер играла, как правило, тех, кто противится лицемерию. Блистательно умела «юродствовать». Но в случае необходимости тонко и убедительно выражала не придуманную, не показную заботу: о непутевом до поры сыне, как в дилогии про солдата Ивана Бровкина, о чересчур деловом муже, как в картинах про милиционера Анискина.
«Ну, что ж, Фрекен Бок никогда не боялась тяжелой работенки!» – включалась в воспитательный процесс ее самая бескомпромиссная героиня. Пусть персонаж по сюжету отрицательный, Пельтцер выводила на первый план то, что всегда отличало ее саму, и корректировала образ. Полная вовлеченность в жизненную стихию даже Фрекен Бок превращала в даму, которая для нас, зрителей, чрезвычайно интересна.
Татьяна Ивановна проницательно заменяла бесхребетную «задушевность» – ее обычно педалируют в ролях простаков – стоической готовностью отвечать на вызовы судьбы. Именно эту, весьма тонко осуществленную, подмену даже самые непритязательные зрители с восторгом замечают и именно за нее сердечно благодарны актрисе: плакать– жаловаться – проще, улыбаться наперекор сторонним вызовам – достойнее.
Алексей Васильевич Петренко (1938–2017)
До четырнадцати лет он практически не слышал русских слов. Потом в избу поставили радиоточку, и с этого момента Алеша стал внимать им от восхода до заката, от утреннего гимна страны до полуночного: радио никогда не выключали. Первый раз попробовал изъясняться по-русски в кругу семьи, когда исполнилось шестнадцать. Родная для него сельская глушь являлась одновременно колыбелью нашей общей, исконной культуры. Поэтому, с одной стороны, возникало ложное чувство собственной «приниженности», чтобы не сказать «ничтожности» («Как будто я из небытия, из праха явился»), с другой – ощущение преемства по отношению к историческому преданию («Там дышит все стариной, должен был жить Илья Муромец и Соловей-разбойник и все богатыри…Гоголь – его земля там же, где земля моих предков»).
Мощного телосложения, «диковатый», как сам он представлялся, и при этом осторожный, с некоторой хитрецой во взоре и повадках, с невероятной волей к лицедейству, уникальной способностью к перевоплощению – Элему Климову он встретился впервые, когда играл в спектакле Театра имени Ленсовета «Преступление и наказание». Петренко исполнял роль Свидригайлова, а кинорежиссер, пораженный увиденным, сразу объявил его коллегам: «У вас в театре артист с бешеным глазом!»
Впоследствии у возрастного и давно уже легендарного Петренко звучали прочувствованные, жалобные нотки в гениально спетой песне о злоключениях бобра: «Купался бобер: не выкупался, весь выгрязнился. Хотят бобра убити, хотят облупити, лисью шубу шити – бобром опушити». В этой «самоидентификации», в немудреной истории с попавшим в переплет фольклорным персонажем зашифрована, надо полагать, родовая травма. Столетиями приходилось страшиться его малороссийским предкам то прихоти панов, то жестокости грабителей, то гнева чужеродных комиссаров.
